Бывшие одноклассники. Училка для миллиардера - Саяна Горская

– терпимо.

Ян недоверчиво принюхивается и брезгливо кривит лицо.

– Что это?

– Лук и сахар. Бабушка всегда меня так лечила.

– Ты серьёзно намерена пичкать меня этим?

– Я серьёзно намерена поставить тебя на ноги. Я знаю очень много народных средств, и, уж поверь, это – меньшее из зол.

– Протестую, ваша честь, – выпаливает и упрямо смыкает губы.

– Петров, не будь ребёнком. Рот открывай.

Мотает головой.

Прищуриваюсь, мысленно отсчитывая до трёх.

Один.

Два.

Господи, дай мне сил и терпения!

Ян продолжает смотреть с упрямой усмешкой в глазах. Он, чёртов вредина, просто дразнит меня.

Три.

– Хорошо, – невозмутимо пожимаю плечами и встаю с кровати. – Лечиться не хочешь? Отлично. Тогда сам разбирайся.

Направляюсь к выходу из комнаты, зная, что он вот-вот сорвётся.

– Ладно, ладно! – С лёгкой паникой в хриплом голосе. – Юль, ну чего ты?

Останавливаюсь в дверном проёме, медленно оборачиваюсь.

– Согласен лечиться?

– Всё, как ты скажешь. Честное Петровское!

Недоверчиво хмыкаю.

Снова хватаюсь за луковый сироп, подношу ложку к губам Яна.

Он театрально закатывает глаза, сгорает от мнимого страдания, но покорно открывает рот. Морщится так, будто я заставляю его глотать неразведенный уксус.

– Фу… Мерзость. Иванова, в одной из своих прошлых жизней ты явно была королевским дознавателем. Таких изощренных пыток я раньше не встречал.

– Это мы ещё банки не ставили, – подмигиваю лукаво.

Ян откидывается на подушки, складывает руки за головой.

– А чем плоха версия с сексом?

– Какой тебе секс? У тебя температура и тахикардия. Не выдержишь.

– Можно мне самому выбрать, как умереть?

– Ещё слово – и ничего выбирать не придётся, я придушу тебя подушкой и прикопаю в школьном палисаднике. Хочешь?

– Хочу, – Ян почти мурлычет, закрывая глаза. – Хочу, чтобы ты заботилась обо мне вечно.

Тянусь к полотенцу. На его кипяточном лбу оно уже высохло почти, нужно менять.

– Забей, – ловит Ян моё запястье.

Тянет.

Потеряв баланс, приземляюсь рядом.

– Ян…

– Побудь со мной. Будь рядом, – трётся колючим подбородком о мою щёку. – Где твоё милосердие? Ещё немного побудь рядом, Иванова. И помолчи.

Горячий шёпот стелется по моей коже.

Замираю, боясь шевельнуться.

Потому что это слишком.

Слишком остро.

Слишком близко.

Слишком горячо.

У меня тоже жар, только иной природы.

Сильная рука прижимает меня к себе – ещё ближе, словно старается соединить наши два тела во что-то единое, нераздельное.

Под моей ладонью ритмично и мощно колотится его сердце, заставляя забыть обо всём, забить на условности, правила приличия, и просто ловить мгновение.

Закрываю глаза, позволяя себе на миг утонуть в этом всеобъемлющем тепле, идущем от мужского тела.

От него пахнет чем-то до боли привычным, родным.

И я боюсь сама себе признаться, насколько сильно мне это нравится…

Глава 20

Юля.

Из тёплых объятий Яна меня резко швыряет в вязкую темноту. Наугад шагаю вперёд, и тьма послушно расступается, разбегаясь в стороны. Пропускает меня охотно и даже гостеприимно, словно старается заманить поглубже, чтобы захлопнуть потом за моей спиной дверь.

В огромной мрачной комнате – одинокий стул.

Сажусь.

И картинка вокруг резко меняется.

Я даже не сразу понимаю, что это сон.

Всё вокруг кажется слишком знакомым и реальным: просторный класс, облупившаяся краска на дверях, запах мела и ароматы сдобных булочек из столовой. В лучах яркого осеннего солнца купается пыль, медленно оседая на старые, выкрашенные лаком парты.

Учительница литературы что-то вдохновенно рассказывает у доски. Биография… Пушкин? Нет, Лермонтов. Что-то про молодого поэта и дуэль, однако сосредоточиться на голосе учителя никак не выходит.

В висках гулко бьётся осознание совершенно чёткое: это сон.

Это всего лишь сон, но я отчаянно хочу, чтобы он закончился. Потому что даже несмотря на отсутствие здесь монстров и опасностей, страшных ловушек и кровожадных убийц, это место полно ужаса и боли лично для девочки Юли.

Я хочу проснуться. Должен быть способ.

Закрываю глаза, пытаюсь напрячь мышцы, пошевелить пальцами. Щипаю себя больно за коленку.

Ничего.

Я застряла здесь, в своём личном аду.

Взгляд мой растерянно блуждает по кабинету, пробегается по тетради, лежащей передо мной. Все поля усыпаны разноцветными сердечками и вензелями, нарисованными от руки.

Оборачиваюсь, и всё моё внимание привычно концентрируется вокруг одной единственной фигуры.

Ян…

Он ловко вертит ручку, пропуская её между пальцев так, что та делает целый круг и возвращается в первоначальное положение. Рукава рубашки Петрова закатаны до локтей, волосы растрепанны – опять, наверное, курил за школой, а потом сломя голову бежал на урок.

Сердце предательски сжимается и срывается в отчаянную тахикардию. Я снова чувствую себя семнадцатилетней наивной девчонкой – той, что смотрела на Яна издалека, запоминала каждую деталь его внешности и тут же отворачивалась, боясь, что он заметит мои многозначительные взгляды, полные ожидания и робкой надежды на ответные чувства.

Звонок отрывает меня от созерцания образа Петрова. Одноклассники, невзирая на просьбу учителя спокойно записать домашнее задание, подскакивают с мест.

– Таня, ты в столовку?

– Сначала англичанке занесу домашку, – перекрикиваются девчонки через ряд. – Займите очередь.

– Ладно!

Кучкой выходят из кабинета.

Мне никто не занимает место в очереди за школьной пиццей. Меня никто не ждёт.

У меня нет подруг.

Собираю свои разноцветные ручки, сгребаю со стола, подравнивая в ладони.

Внезапный толчок в плечо – роняю пенал, а все мои цветные ручки, текстовыделители и ластики в форме фруктов рассыпаются по полу.

– Юля-кривуля! – Раздаётся звонкий насмешливый голос позади. – У тебя руки из жопы растут!

Смех.

Громкий, неприятный, вибрирующий в стенках черепа.

Сжимая губы, опускаюсь на колени, чтобы собрать свои разбежавшиеся вещи. Ещё один толчок – кто-то из одноклассников, проходя мимо, грубо пихает меня в спину, и я ударяюсь локтем о ножку стула.

– Ну что ты, Кривуля? Ноги не держат? – Издевательский гогот.

Молчу.

В горле комок обиды, глаза жжёт, однако заплакать я себе не позволяю – только не сейчас, не перед ними.

– Твоё? – Появляется перед моими глазами ладонь с зажатыми в ней текстовыделителями.

Поднимаю голову.

Ян…

Он смотрит на меня без насмешки, без презрения. Его глаза – карие омуты, глубокие и тёплые. Я знаю их до мельчайшей детали. Могу по памяти нарисовать каждую крапинку в его медовых радужках.

Сердце, долбанув как следует о грудную клетку, замирает перепуганной пташкой.

– Спасибо, – хмурясь, отбираю свои вещи, сую в пенал.

Ян не уходит.

Смотрит, как я скидываю кучей в рюкзак учебники и тетрадь с разрисованными сердечками полями.

– Иванова, у тебя тут что-то застряло, – Ян протягивает ладонь.

Испуганно отстраняюсь, однако его пальцы успевают подцепить пару прядей