Дар - Зинаида Порох

Пока она умела просто рубать её на ходу — мала она ещё на коне скакать. И крутке казачьей шашкой он тоже её научил. Эти шашки Прасковья уже умела вертеть две сразу — в обеих руках. Правда, батько сделал ей для этой науки пока деревянные шашки — они полегче для её руки. Да и безопаснее. А зря — она ведь ни разу не порезалась на рубке лозы, где ей доверяли обычную казачью шашку. Кстати, по секрету от батьки Прасковья уже научилась вертеть деревянными шашками и с завязанными глазами. И даже рубить лозу обычной шашкой. Но с рубкой лозы ей было не интересно. Ведь перед этим она сама втыкала прутья в землю и знала — где они стоят и какой высоты. Конечно, лучше б было видеть их через повязку — третьим глазом. Но этого ей ещё пока не удавалось — слишком тонка лоза. Вот крупные предметы Прасковья уже и через повязку видела — идущую корову или едущего всадника, людей, бегущего пса, дома и даже плетни.

Кстати, на бродящего по округе мальчонку — с завязанными глазами и с острой шашкой в руке — никто на кордоне не обращал внимания. Казаки знали, что это Фомы-пластуна сынок Прошка, которого он учит своему непростому ремеслу — быть невидимым и отводить глаза. Смену растит. Да здесь и ещё пара таких же мальчонок бродила — Максима-урядника и Пашки одноногого сынишки. Их старый пластун Георгий в ученики себе отобрал, когда в станице был. Учит теперь. Но эти с острыми шашками не ходили — кишка тонка. Так, понемногу — то с полупустыми ведрами от реки идут, расплескав воду по дороге, то корову Георгия вместе ищут, которая уж давно к реке убрела. Не шибко это дело у них ладилось, хотя за всякий промах Георгий пребольно стегал их по спине тонкой сырой вицей. А Проньку, говорят, Фома ни разу не стеганул — так и валялась эта вица, пока не высохла. Пронька сходу всё понимает.

Чаще Прасковья была одна. Она уж и привыкла, что батьки по несколько дней дома не бывает — то в рейде, то в засаде, а то в разведке. Таковы будни казачьих кордонов — службу царице нести.

Но на этот раз он — приехав на побывку — пробыл с ней несколько дней. И, между делом, стал учить её тому, как за короткое время преодолеть большое расстояние. «Метнуться» — как называл это батько.

— Это дуже просто, доню, — говорил он ей. — От слухай менэ! Значала тоби надо вспомянуты тот путь, якый надо преодолеть. Вспоминай на нём усё до мелочи. На особицу — развилки та повороты, переправы через речки, подъёмы чи спуски. А главное — вспоминай все отметины на пути — сёла, там, хаты на отшибе, мельницу та дерево приметное, аль пугало на чьей-то бахче.

— А дорогу надо помнить, батько? Вы не сказали про цэ. Широка она, чи узка, а можэ ще где и с каменюками, — с интересом спросила Прасковья, которая теперь только так, по заметкам, и ходила. — Я, к примеру, колы иду, завсегда примечаю. Шоб знаты — где опосля смело бежать можно, а где и ногу собьёшь или споткнёшься.

— Не доню, це тоби не трэба, — усмехался Фома. — Ты ж не ногами бежать будэшь.

— Як, не ногами? А чим?

— Лететь, яко птица, доню. Потому как ежели ногами, та ще о кочки спотыкаючись — то тэбэ и пеший обгонит. Не говоря уж о конном. А ты должна вперёд всех успеть. К примеру — депешу надо передать, шо враг идёт. Или шо на твой кордон черкесы напали и шо казакам срочно пидмога нужна. Тут уж, доню, чем быстрее ты долетишь, чем швыдче метнёшься, тем скорше врага победишь. И своих казаков спасёшь. А то и станичников.

— А, спасать? Казаков? Так, батько! — оживившись, воскликнула Прасковья. — Я зараз во всём разберусь! Говорить, батько, шо щё надо, шоб успеть метнуться?

— Шо надо? Та нычого! Вот это всё, донюшко. Представила — развилки, повороты, меты — собрала на нём своё внимание — только ничого не пропуская — и вперёд. Вот эдак, на цыпочках, умом приподнялася и — полетела, — изобразил он чуть не балетную позицию. — Бежишь соби, не оглядаясь, и даже не думая, где ты. И верь, шо ты уж на месте. А колы доберешься та весть передашь, вот тогда внимание и расслабь. Дело сделано.

— А если с конём? Можно? Тако ж ще быстрийше, мабуть? — прищурилась девочка. — Получиться — на цыпочках?

— А як же ж, — усмехнулся Фома. — Шо ж за казак без коняги? Но это опосля, доню. Зараз ты коня умом не осилишь — малая щё. Силёнок не хватит двоих тащить. После, як подрастёшь, тогда научу. Полетишь на коне, як птица.

— Я попытаюсь зараз поближе метаться, батько. Там — в сарайку к корове, — загорелась идеей Прасковья. — Дорогу я знаю. Или ще — на край огорода, за морковью.

— Давай, доню, учись, — согласился Фома. — Опосля, як вернусь, покажешь мэни.

Глава 9

Пластун

И ведь показала.

Когда Фома вернулся домой на передышку и дал добро на показ — исчезла с его глаз и тут же появилась с пучком морквы.

Молодец, девка!

Только потом жаловалась:

— Я, батько, не сразу, по трохи научилася. Два дня пыталась — всё не выходило. То у плетня застряну — дорогу забуду, то с огорода назад плетусь. Потому как — приметы перепутала и задом наперёд их запоминала. Сбивалась. А потом нычого — усё вышло. Но это ж очень близко, батько — огород, корова. А як же я смогу и далеко запомнить всё?

— Надо, доню, всё запомнить, — нахмурился батько Фома.

— Добре! Я постараюсь. Хоть цэ и тяжко, но я научусь цому — не сбиваться.

— Так и надо! Николы не сдавайся, доню! — одобрил казак.

— И я буду потом, як вы, батько, летать?

Он её расцеловал и сказал:

— Обязательно будешь! Иным казакам на такое, шо ты зробыла, и полгода мало. А ты — за недилю.

А теперь, коли уж ты такая быстрая, я буду учить тебя, как стать невидимым, — заявил он.

— Правда? Как в шапке невидимке?

— Щё лучше! Шапку ще доставать надо, а твоя голова всегда при тебе. Её береги, доню.

— Как это — голова?

— Очень просто, доню, — говорил он. — Мысль она ще лучше волшебной шапки. Перво-наперво — не смотри в очи тому, от кого ты ховаешься, хочешь