Древнее сокровище - Зинаида Порох

не Щеглов — Орёл-мужчина, то и мальчик бы погиб, и железку б взорвали, а шайка нелюдей бы ушла и в тину залегла, погубив потом ещё немало народа. Неважно, какие мотивы двигали безбашенным полковником — дело или стремление к бонусам. Как предупреждала её мать Арина — «зло рядится в разные личины, иной раз и от добра его не отличишь, а иногда и наоборот». Всё, что делал Щеглов, во вред никому не шло, а, как говорил батько Фома — было во славу Родины.

Ну, хорошо — откроет полковник школу. Но станут ли её выпускники теми бойцами, что будут Родину от ворогов защищать? Не перебегут ли на сторону тех, кто больше платит? И такое бывает. Сила, как говорится — большое искушение и соблазн. Раньше ведь у пластунов был атаман — заместо отца, казачье «обчество» — заместо семьи, царь — заместо бога, а Бог — заместо совести. Их и защищали. А сейчас? Всё стало по-другому. И разные спецслужбы — несть им числа, и куда попадают такие умелые ребята, как её будущие пластуны, с некоторых времён неизвестно кому служат. Аминов смещают, новые флаги на чьих-то резиденциях перевешивают, границы передвигают. Можно ли считать это защитой Родины? Где Родина, а где амины? Или их родина будет там, где больше заплатят? Нужно ли ей и Проше в такие дела лезть? И воспитывать пластунов из особо одарённых детей, которых будут использовать неизвестно для чего и невесть кто?

Откуда Арония, будущий учитель математики, это знала? Чуяла ведовской душой ответственность за своих будущих питомцев. Ну и, конечно, кое-что знала, насмотревшись боевиков о супер-бойцах. Почему-то они ей нравились — и боевики, и ребята.

Обучать пластунским наукам несложно. Проша — и Арония, имевшая хоть и неполное, но педагогическое образование — легко справились бы с этой задачей. Вопрос в другом — стоит ли вообще батькину науку и славу пластунов возрождать? Не вышло бы лиха, как говорят. И позора казачьему роду. Но для чего-то ж батько Фома с того света к ней приходил? Зачем-то напомнил ей эту удивительную технику и невероятные приёмы? Только лишь, чтобы спасти жизнь ей и её попутчикам в сегодняшней заварушке? Это вряд ли.

Поможет ли, если прежде, чем открывать школу, они составят с полковником Щегловым договор? И пропишут в нём, что государство даёт им бетонные, стальные, титановые гарантии о целевом использовании пластунов только в интересах Роди…

И тут Арония услышала негромкий хлопок. И на неё повеяло нездешней темноватой силой — теперь-то она её хорошо чуяла: как запах болотной тины, примерно. И, мягко обрушившись с потолка, посреди её комнаты возник туманный силуэт. Это, конечно, был домовой Михалап — явился, не запылился. Только его тут и не хватало для полного счастья! И так голова кругом идёт от всяких мыслей.

— Михалап? Тебе чего? — нелюбезно сказала она, садясь и зябко укутываясь в одеяло. — А я про тебя совсем забыла!

— Все вы, люди, такие! — буркнул тот, материализуясь и садясь перед ней на ковёр по-турецки. Одет был, как всегда — в ватные штаны, косоворотку, какой-то мятый лапсердак и мягкие сапоги. — Вам годишь, годишь, а вы о нас даже и не помните. Чую, не спишь ты, решил узнать — в чём дело-то, — буркнул он.

— Ну, извини! — спохватилась девушка, памятуя как обидчив домовой. — Да тут столько случилось, Михалап, что я вот всё думаю. Ко мне ведь мой батько Фома приходил, пластунские приёмы напомнил. Так что я теперь ещё и пластун Проша! То есть — Прасковья, которая пластуном стала, — вздохнула она. — Из-за этого всё и закрутилось.

Ну, да, разоткровенничалась она чего-то. А кому ещё такое расскажешь? Перед всеми скрывать надо, а тут — понимающий и сочувствующий че… домовой. И, главное — сиднем сидит на чердаке, так что никому её тайны не выдаст.

— О, как! — удивился тот. — Ну-тко, ну-тко! Расскажи-ка мне про батьку пластуна! — блеснули его глазам-фонарики. — Слыхивал я про таких! Токмо какой он тебе батько, ежели пластунство закончилося ещё в прошедшем веке? И с чего это девка Прасковея вдруг стала пластуном Прошкой? Как это она свою бабску суть забыла?

— Ну, это долгая история, — вздохнула Арония.

— Так и сказывай свою «сторью», раз спочала! Чего замолкла? — потребовал домовой.

И правда — чего? С кем она ещё этой «сторьей» поделиться? Всё равно ведь сна — ни в одном глазу. А Михалап давно живёт на свете, пластунов помнит — при Проше уже был. Почти что родной ей.

И Арония всё ему рассказала — и про Евдокию, сбежавшую с Силантием и Ратобором от Фаины, и про явившегося ей во сне батьку Фому, показавшего Прошину жизнь, и про террористку. И даже про безбашенного полковника Щеглова — захватившего банду террористов и предложившего ей работать в Антитеррористическом штабе.

И ей сразу стало легче — будто этот груз событий давил на неё изнутри, ища свободные уши, куда б нырнуть. Такое пережила, что и бабуле не расскажешь — не выживет ведь от страху.

— Ты гля-ко чо на свете деется! Мать честна! Ужасть какой! — приговаривал домовой, слушая её и девушке это было как бальзам на рану.

А когда Арония закончила свой рассказ, он сосредоточенно почесал в косматой макушке и задумчиво проговорил:

— Во, дела-то! А я тут дремлю себе за трубой и ничо не знаю! Видал, что за Полинкой служилые нынче приезжали, так ить она вскорости и возвернулася. Решил — може, чо попутали? Старушка-то наша и мухи не обидит! А оно вона чего — башибузуки прут на честной народ посередь бела дня! Да на енто дело есчо и бабу безвинную пиханули, ироды! Ладно ишо — батько поспел пластунству обучить, а то ить хана б была — и тебе, и людям. Страшно-то как в мирно время ни за что помирать от бонбы! Сатаны они! Выклятые лихоманцы! — выругался он.

— Не то слово! — сердито отозвалась девушка. — Башибузуки! Нелюди!

И Арония выдохнула — кажется, ей стало легче дышать.

— Они-они! Лиходеи! Шелупонь безродная! — кивнул домовой. — Они ж, своё, всё одно, получат! — уверенно заявил он. — И неважно то — поймали их, чи так сгинут.

А ты вот что, Аронеюшка — теперь вовсе забудь, что тебя колысь Прошей кликали, — вдруг заявил он.

— Почему это?

— Не бабское это дело — мужичье имя носить. Так и будь дале Аронией. Мало ль чо было двести лет назад! У Проши своя судьба — батько так распорядился, а у тебя своя. Ей и живи.