Журнал Поляна - Поляна, 2013 № 02 (4), май

Игорь Царев[2]

Иероним

Съели сумерки резьбу, украшавшую избу.Звёзды выступили в небе, как испарина на лбу.Здесь живет Иероним — и наивен, и раним.Деревенский сочинитель… Боже, смилуйся над ним!Бьётся строф ночная рать… Сколько силы ни потрать,Всё равно родня отправит на растоп его тетрадь.Вся награда для творца — синяки на пол-лица,Но словцо к словцу приладит и на сердце звон-ни-ца…На печи поёт сверчок, у свечи оплыл бочок —Все детали подмечает деревенский дурачок:Он своих чернильных пчёл прочим пчёлам предпочёл,Пишет — будто горьким мёдом… Кто б ещё его прочел.

Малая Вишера

Е. Д.

У судьбы и свинчатка в перчатке, и челюсть квадратна,И вокзал на подхвате, и касса в приделе фанерном,И плацкартный билет — на удачу, туда и обратно,И гудок тепловоза — короткий и бьющий по нервам…И когда в третий раз прокричит за спиною загонщик,Распугав привокзальных ворон и носильщиков сонных,Ты почти добровольно войдёшь в полутёмный вагончик,Уплывая сквозь маленький космос огней станционных.И оплатишь постель, и, как все, выпьешь чаю с колбаской,Только, как ни рядись, не стыкуются дебет и кредит,И намётанный взгляд проводницы оценит с опаской:Это что там за шушера в Малую Вишеру едет?Что ей скажешь в ответ, если правда изрядно изношен?Разучившись с годами кивать, соглашаться и гнуться,Ты, как мудрый клинок, даже вынутый жизнью из ножен,Больше прочих побед хочешь в ножны обратно вернуться…И перрон подползёт, словно «скорая помощь» к парадной…И качнутся усталые буквы на вывеске гнутой…Проводница прищурит глаза, объявляя злорадно:Ваша Малая Вишера, поезд стоит три минуты…И вздохнув обреченно, ты бросишься в новое бегство,Унося, как багаж, невесомость ненужной свободы,И бумажный фонарик ещё различимого детства,Освещая дорогу, тебе подмигнет с небосвода.

Братья

Не эталоны образцовости,В век, вызревший на человечине,Они от анемии совестиЛечились до цирроза печени….

…Трещали чёрные динамики,Как на жаровне барабулька.Сосед мой, спец в гидродинамике,В стаканы водку лил «по булькам».Слепой, а получалось поровну,И на закуску под тальянкуЗатягивал негромко «Ворона»,Да так, что душу наизнанку!

У Бога мамкою намоленный,Он вырос не под образами…Сквозь пелену от беломориныСверкал незрячими глазамиИ горькие слова выкаркивалКомками застарелой боли,Как будто лёгкие выхаркивал,Застуженные на Тоболе….

А брат его, картечью меченный,На вид ещё казался прочен,Хотя и стал после неметчиныНа полторы ноги короче,Но даже пил с какой-то грацией,И ордена сияли лаком….А я глядел на них в прострации,И слушал «Ворона», и плакал.

Городской моллюск

Разве в раковине море шумит?Там вчерашняя посуда горой.Ну, а то, что душу с телом штормит —Ты с моё попробуй выпить, герой!И не хвастайся холёной Москвой,Ты влюблён в неё, а сам-то любим?Её губы горше пены морской,Холоднее океанских глубин.Близоруким небесам не молюсь —Кто я есть на этом дне городском?Безымянный брюхоногий моллюск,Но с жемчужиною под языком.

Олег Солдатов

Кавказский орнамент

Не того взяли

В начале 1990-х все трещало по швам: одряхленная власть теряла последние нити управления, от бескрайней некогда страны отрывались один за другим яркие разноцветные лоскуты, да и внутри державы все оказалось шито не такими уж крепкими нитками. Жизнь рушилась. А отделы по борьбе с организованной преступностью только начинали свою работу…

В квартиру на пятом этаже «сталинской» высотки по Котельнической набережной ворвались, приставив пистолет к виску домработницы… Обошлось без визга и сопротивления — домработница, изобразив обморок, тихо обмякла в решительных объятиях майора Казакова. В прихожей на вешалке на истертых бурых ремнях висели два музейных ППШ с выщербленными деревянными прикладами; возле зеркала на банкетке лежал вороненый наган.

Оперативники бесшумно рассыпались по комнатам.

В гостиной среди рубиновых ковров обнаружился встревоженный небритый субъект в атласном халате. Подле него, на антикварном столике, высилась початая бутылка коньяка, икра в хрустальной вазочке, на фарфоровом блюде таяли осетрина, стерлядь и какие-то грибочки, тонкие дольки лимона располагались на тарелочке, небольшая серебряная вазочка на коротких изогнутых ножках ломилась от соли.

— Гражданин Щукин! — входя в гостиную, прогремел Казаков. — Незаконное хранение оружия у тебя уже есть!.. Чем еще порадуешь? Будем дальше искать или сам покажешь?

— Здорово, ребята, — растерянно пробормотал Щукин, порываясь подняться. — Вы что ж, новые, что ли? Я вас не знаю… Вы кто?

— Отдел по борьбе с оргпреступностью. Вот ордер на обыск… — Казаков взмахнул сложенным вчетверо листком бумаги и спрятал его во внутренний карман. — Еще оружие в доме есть?

— Оружие?.. — Щукин хмуро поскреб щеку исколотой пятерней, дернул плечом, так что хрустнуло где-то внутри его жилистой шеи. — Вот что, ребята: вас сколько? Шестеро? Дайте полчаса и один звонок — каждому по десять тысяч баксов, и вы сюда не входили…

— Дешево покупаешь, Щукин, — ответил Казаков, оглядывая бандита.

— Сколько ж ты хочешь? — подчеркивая «ты», спросил Щукин.

— Честь офицера оцениваешь? — усмехнулся Казаков. — Не продается…

— Понял… уважаю, — Щукин пожал плечами. — Могу ли я, в таком случае, закончить трапезу? Ведь я у себя дома, бежать не собираюсь…

Казаков кивнул, опустился в широкое мягкое кресло, расстегнул пиджак. «Неужели проверка? Отдел создали, чтобы хоть кого-то из тех, кому давно пора на нары, до суда довести, а тут: по десять тысяч на брата! — это два года честной службы… Десять тысяч без всякого риска!.. А раньше вывели бы эту мразь во двор, да шлепнули бы к такой-то матери…»

Тем временем Щукин налил коньяку, выпил, гуляя острым кадыком, щедро сыпанул соли из вазочки на ломтик лимона.

— Может, и вы присоединитесь? — предложил он, поддевая вилкой кусок осетрины. Казаков усмехнулся.

— В другой раз, непременно…

— Ну, что ж… Не смею настаивать, — согласился Щукин, вновь наполняя фужер. Опорожнив его, посыпал солью лимон и налил опять.

Квартиру перевернули вверх дном. Кроме оружия, найденного в прихожей, ничего не нашли… ни наркотиков, ни денег, ни драгоценностей… Два древних автомата и наган — вся добыча…

После третьего фужера, Щукин повел ошалелыми глазами, скривил рот и гаркнул:

— Ну что, ментозавры, вылупились? Думаете — взяли?

«Эк его с полбутылки коньяку! — удивился Казаков. — Что ж это он — всю соль сожрал!» Он повернул выключатель — электричество залило комнату.

— Ментоны поганые, — сверкая маслеными зрачками, цедил Щукин. — Ищейки позорные… Подойдя к столику, Казаков сунул палец в вазочку, попробовал на язык «соль».

— Кокаин!.. Ах ты, гад! Я тебе покажу трапезу! Ищейки, говоришь, позорные?!.. Вмиг бандита уложили носом в ковер, руки скованы за спиной. По дороге в изолятор он усмехался и цедил сквозь зубы:

— Не того взяли, ребята, неувязочка вышла… Прокол… А я завтра же выйду…

На следующий день Щукин, как и обещал, вышел под залог. Позже стало известно: начальник следственного изолятора получил за это тридцать тысяч долларов. Адвокаты Щукина развалили уголовное дело, так что залог был возвращен ему полностью…

А на Пасху Казакова вызвали к генералу.

Генерал — маленький лысоватый человечек в роговых очках — резанул ледяным взглядом.

— Слыхал, ты просишься в Чечню? — проговорил он медленно. — Молодец, уважаю… Очередное звание получишь по возвращении… Трудности есть? Материальное положение, жилье… Обеспечен?

— Так точно, товарищ генерал.

— Тогда жду рапорт…

— А если не напишу?

— Любой рапорт жду: или о командировке или об увольнении…

На Кавказ