Его версия дома - Хантер Грейвс

хлоркой и затхлостью, что вёл мимо зловонных туалетов. Коул, всё ещё сидевший за столиком, проследил за нами взглядом. Когда я бросил на него последний взгляд через плечо, он подмигнул и сделал откровенно неприличный жест, ясно давая понять, что, по его мнению, меня ждёт дальше.

Я в ответ мельком, по-братски, усмехнулся ему, изображая понимающего собутыльника, и тут же рванул за собой дверь, скрываясь с добычей в прохладной темноте переулка.

Воздух снаружи ударил в лицо, как ушат ледяной воды. Он был резким, чистым и безжалостным. И в тот же миг с моих плеч свалилась невидимая тяжесть.

Когда я опустил ее руку, моё лицо было другим. Маска «хищника» испарилась, обнажив усталые, обветренные черты. Взгляд, ещё секунду назад игриво-опасный, теперь был плоским и потухшим, как пепел после пожара. Я посмотрел на неё, на эту перепуганную девочку, которая смотрела на меня, всё ещё ожидая продолжения игры.

— Всё, — мой голос прозвучал хрипло и устало, без единой нотки прежнего бархатного тембра. — Представление окончено.

Она заморгала, не понимая.

— Звони родителям, — сказал я коротко, выуживая из кармана пачку сигарет. — Скажи, что заблудилась. Или что подруга напилась. Неважно. Просто чтобы за тобой приехали. Сейчас же.

— Ч-что? — её голосок прозвучал тонко и потерянно. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалась не просто непонимание, а полный отказ осознать происходящее.

Во мне что-то ёкнуло — не злость, а тягостное, усталое раздражение.

— Я сказал, звони родителям, — буркнул я, и мой голос прозвучал резко, почти по-отцовски сурово. Я скрестил руки на груди, бессознательно приняв позу недовольного взрослого. Эта роль была отвратительна, но она была безопаснее. Лучше уж выглядеть в её глазах уставшим, брюзжащим занудой, чем позволить ей и на секунду подумать, что её доверие ко мне было чем-то иным. — Скажи, что тебя нужно забрать. Они ведь не знают, где ты, верно?

Последнюю фразу я всадил как отточенный нож, целясь в самое больное место. Я видел, как мои слова достигают цели. Видел, как пьяный туман в её глазах стал рассеиваться, уступая место медленному, леденящему ужасу.

Она обернулась. Её взгляд скользнул по грязной кирпичной стене, по тёмному, зияющему провалу чёрного входа. И тогда её руки — те самые, что всего минуту назад робко теребили край куртки, — затряслись. Сначала едва заметно, а потом всё сильнее. Дрожь перекинулась на плечи. Она смотрела на эту дверь, словно видя в ней портал в самое пекло.

Медленно, почти невероятно медленно, она потянулась к своей маленькой сумочке. Молния заедала, и ей пришлось дёрнуть её несколько раз, прежде чем она поддалась с тихим, скрипучим звуком. Её пальцы, всё ещё трясущиеся, пошарили внутри, нащупывая знакомую форму. Наконец, она извлекла телефон. Розовый чехол, украшенный блёстками, выглядел нелепо и пронзительно грустно в этом тёмном переулке, в её дрожащих руках.

Она попыталась разблокировать его. Палец скользнул, не попав в цель. Вторая попытка. Снова мимо. На третьей раз дрожь немного утихла, будто всё её существо сосредоточилось на этом единственном, простом действии. Она прикусила губу, и на экране, наконец, вспыхнул домашний экран.

— Алло... пап... — её голос сорвался на самом первом слове, превратившись в жалобный, виноватый скулеж. На том конце провода послышался мужской голос — не сердитый ещё, но уже напряжённый, настороженный. Время было не слишком позднее, так что он ответил быстро.

— Ты можешь... забрать меня? — выдохнула она, и в этой фразе был весь её мир — страх перед родительским гневом, стыд, облегчение от того, что её услышали.

Я стоял, курил и смотрел в темноту, слушая этот односторонний разговор. Как же подростки боятся родителей, — промелькнула во мне горькая мысль. Они дрожат от голоса отца, от материнского взгляда, от мысли о наказании. Но они даже не понимают, не ценят этого благословенного страха. Они не знают, какое это благо — когда тебе есть кому звонить. Когда в мире есть хотя бы один человек, чей гнев вызван заботой, а не холодным расчётом. Когда у тебя есть дом, куда можно вернуться, а не пустая, звонкая квартира-склеп.

Разговор был коротким, обрывистым. Она что-то бормотала в ответ на вопросы, кивала, потом просто сказала: «Да. Жду.» и бросила телефон в сумку, словно от греха подальше. Молния застегнулась с резким, финальным звуком.

В этот момент из-за угла, из того самого чёрного входа, повалила кучка шпаны. Пьяные, громкие, с сигаретами в зубах и пустыми глазами. Их смех, резкий и непристойный, прорезал ночную тишину. Лора вздрогнула, как от удара током. Её испуганный взгляд метнулся к ним, а потом — ко мне. Но в её глазах теперь не было того гипнотического страха, что был в баре. Не было и намёка на пьяное любопытство или смущённое влечение. Она смотрела на меня так, как смотрит потерявшийся ребёнок на внезапно появившегося полицейского. С надеждой. С доверием. С обретённым, хрупким чувством безопасности. Слава богу.

Я сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о подошву ботинка.

— Не бойся, — сказал я, и мой голос снова был ровным, усталым, но теперь в нём не было ни капли притворства. — Я сначала должен убедиться, что тебя отец заберёт. Я подожду с тобой.

Я отошёл на несколько шагов в сторону, к стене, давая ей пространство, но оставаясь в поле зрения — и её, и любой приближающейся машины. Я был её щитом сейчас. Молчаливым, неловким, но щитом. И в этой роли, как ни парадоксально, я чувствовал себя менее фальшиво, чем в любой другой за последние годы. Я не спасал её. Я просто возвращал на место выпавший из гнезда птенец, пока его не растоптали. И в этой простой, человеческой задаче было больше смысла, чем во всех контрактах «Specter Corps», вместе взятых.

Спустя минут десять, которые показались вечностью, в конце улицы вырос свет фар. Старый, видавший виды красный пикап резко притормозил у тротуара, грузно осев на подвеске. Дверь со скрипом распахнулась, и из машины буквально выпорхнул мужчина. Не вышел, не вылез — именно выпорхнул, всем телом выражая порыв тревоги.

Он был чуть старше меня, лет сорока пяти, в рабочей рубашке с закатанными до локтей рукавами, словно застыв на полпути между работой и сном. Его лицо, освещённое уличным фонарём, было бледным, а взгляд — не злым. Он был испуганным. Глубоко, до дрожи в пальцах, испуганным. Таким бывает взгляд, когда понимаешь, что твой ребёнок был в одном шаге от пропасти, о которой ты и не подозревал.

Я, до этого стоявший в тени, сделал шаг вперёд,