Гена Портер и Зловещие Мертвецы - Константин Александрович Костин

Лесника тоже жалко в подпол засылать. Он и так, при жизни, от жены своей натерпелся, чтобы и после смерти на нее глазеть. Да и самогонка у него больно уж вкусная получается. Нет, такими людьми не рискуют! И не жмот какой-нибудь, на стол задарма накрыл! Хорошего человека издалека видно. Я таких за версту чую. Чуйка у меня.

Не веришь? Вот те крест! Верка моя вот давеча лампочку заменить попросила. Я табуретку взял, под люстрой поставил, а она шатается. Одна ножка короче остальных трех. Я тогда еще сразу подумал – нет, не к добру это. Что-нибудь непременно случится! И что ты думаешь? Случилось ведь! Как чувствовал! Только на табурет забрался, старую лампочку вывернуть не успел – так как грохнулся! Думал – все, костей не соберу! Хорошо еще, что прямо на Верку грохнулся. А она у меня баба справная, мягкая.

Короче, решили мы Кольку в погреб заслать. Он, как-никак, в десантуре служил. И самый молодой из нас. Правда, что плохо, мозгов в нем – полная голова, даже, порой, вываливается, что не помещается. А мозги, если кто не знал, для зомбей – самый деликатес! Вот как для нас картофельные вареники со сметаной – вот так для зомбей мозги, но с большой разницей. Когда ты вареники ешь – они в зомбей не превращаются. А когда мертвяк из человека мозги есть – тому в зомби прямая дорога. Потому что не может человек человеком остаться, когда в нем граммульки мозгов нету.

– Постой, – говорит лесник. – Я ружье тебе дам. Ты, ежели чего, стреляй в нее, не боись. Все равно теперь в хозяйстве от нее проку никакого нету – не жалко. Я б и сам застрелил, чтоб не мучилась, как в старые времена было принято, да рука не поднимается, сколько лет прожили вместе.

Тут и я решил мыслями блеснуть, показать, что тоже не дурак, кое-чего в зомбях понимаю.

– Нужно, – говорю, – грязью вымазаться. Так его никакая зомбя не разглядит! Я такое в кино видел, там мужик так на рептилоида охотился. А что на рептилоидах работает – то и мертвяку сгодиться.

– Видел я это кино, – Степен Ильич поддакивает. – Только кино то старое было, еще при Горбачеве снятое. В том кино плохому не научат. Это сейчас в кино никакой пользы нету, срам один, хоть до дыр засмотри телевизер – ничего путного оттудова не вынесешь. Только тогда такая грязь была, какой сейчас и не делают. Сейчас и не грязь вовсе, а так – название одно. Жиже детского поносу.

– Так у меня и грязи-то дома нету, – лесник говорит. – Не держу. Вы б раньше весточку кинули, что за книгой приедете – я б запас сделал. Самогонки – хоть залейся, этого добра у меня всегда впрок припасено. А грязи – ни капли. Правда, вот, золы есть полная печка. Может, сгодится?

Покумекали мы опять и решили, что зола тоже сгодится. Не за просто же так печка золу делает! Все, что в печи делается – из того всего польза. Хоть пироги, хоть картошка вареная. Да хоть самогон возьми тот же – вещь крайне нужная. Стало быть, от золы тоже польза должна быть.

Измазали мы всего Коляна той золой с головы до ног. Черный стал, как Уголек. Псина та, что во дворе у тестей живет, я уже сто раз тебе рассказывал. Страшный, как черт! Был бы я зомбей – сам бы испугался. Лесник ружжо ему дал, Колян еще стакан замахнул для храбрости и в подпол полез.

Я со сковородой рядом встал, чтобы по голове зомбю огреть, если в наружу полезет, Ильич табуретом вооружился. А лесник крючок с крышки откинул и подальше отскочил, чтобы не зашибли его, ежели вдруг чего.

Нет, тихо все. Не лезет оттудова жена его. И притаилась как-то. Стало быть, все мы правильно сделали, что Коляна золой измазали – не может его зомбя разглядеть.

– Давай, – говорю, – Колян, с Богом. Ты, главное, кричи погромче, чего случись, чтобы мы крышку обратно захлопнуть успели.

– Не боитесь, – отвечает, – я в десантуре и не таких клал. Порву мертвяка, как Тузик – грелку!

И начал осторожно так по ступенькам спускаться. Вскоре совсем весь, с головой, в погреб спустился. Не видать ничего. В погребе ж темно! И Коляна мы сажей измазали. Слышно только – возится там чего-то.

– Вот же я балбес, – лесник говорит. – Мы ж за успех предприятия так и не выпили!

Оно и верно! Как же Колян Микрономикон найдет, пока мы не выпили, чтобы он его нашел? Ни одно доброе дело не может случиться без того, чтобы за него не выпили! Вот оттого мы и пьем столько, что много добрых дел делаем. Творили б гадости всякие – за то никто б не пил! А за хорошее дело и выпить не грех!

– Эх, дурья твоя башка, – Ильич говорит. – Чуть парня не сгубили! Неси поскорее, пока непоправимого не произошло чего!

Накаркал Степан Ильич. Как есть – накаркал! Только произнес он слова эти правильные, как из подпола голова вылезла. Седая и лысая одновременно, на длинной шее, что у гуся, а на глазах – бельма. Сразу понятно – зомбячья голова.

– Что ж, – говорит, – ты так поступаешь, муженек мой любимый! Я только-только помереть успела, а ты уже шалман навел, сидите тут, квасите! Скоро, небось, к Люське побежишь! Ох, чуяло мое сердце, что помирать не стоило!

Тут вдруг голова оленья, что на стене висела, как заржет! Как захохочет!

– А чего, – говорит, – ты думала? Все мужики такие. Мой-то, видать, тоже по бабам пошел, как только меня охотники подстрелили. Дурак потому что! Так и не догадался, откуда у него такие большие рога выросли!

– А вот это – не надо, – лесник отвечает. – Рога у него оттого такие большие выросли, что не рога это вовсе. Это я в него вишневой косточкой из ружжа бахнул, вот и выросло у оленя на голове вишневое дерево. Я уж хотел по тебе пельменем замороженным бахнуть, чтобы у тебя на голове пельменное дерево выросло, чтобы самому не маяться, пельмени не стряпать. Только пельмень в ружжо не помещается. Равиоли помещаются, а наш, исконный пельмень – не помещается. Только на что мне равиоли, коли они – те же пельмени, но все равно – не пельмени?

– Ох, бабоньки, – косулья голова заговорила. – А у меня всю жисть все мужики – сплошь козлы! Сама не понимаю, как меня так угораздило. Давайте,