Кавказ. Не та жена - Галина Колоскова
– Я честно работаю, – перебиваю его стальным голосом. – Сама. И мне не стыдно. Здесь… – я обвожу рукой мастерскую, – в мастерской, я дышу свободно. Занимаюсь тем, что любою. Здесь я – человек, а не послушная вещь.
Он молчит, переваривая мои слова. Понимаю, что для него это непросто. С одной стороны – годы промывки мозгов, образ отца-добытчика, хозяина жизни. С другой – то, что он сейчас видит своими глазами. Мою уверенность. Моё дело. Взгляд матери, в котором нет и тени рабской покорности.
– Марем сказала, что ты выбрала это… вместо нас, – шепчет он с детской обидой.
– Марем соврала, – резко обрываю я. – Она поставила меня перед выбором. Или вы, или моя свобода. Я не могла выбрать рабство. Даже ради вас. Прости, если можешь.
Слёзы выступают у меня на глазах. Я не смахиваю их. Пусть видит, насколько мне больно.
Он смотрит на мои слёзы, и его собственное лицо искажается от внутренней боли.
– Я не осуждаю его, – вдруг выпаливает он. – Он – отец! Но и тебя не осуждаю. Я не знаю, кто прав. Вы оба словно с ума сошли. И мне между вами шиздец как тяжело.
В его словах нет ни злобы, ни гнева. Есть усталость. Растерянность молодого человека, втянутого во взрослую войну, которой он не понимает.
– Мне не нужно, чтобы ты его осуждал, Сталик, – говорю мягко. – Мне нужно, чтобы ты хотя бы попытался меня понять. Я не хотела разрушать семью. Я решила спасти себя. Потому что, если бы осталась, позволила бы себя окончательно растоптать.
Он кивает, всё ещё не глядя на меня.
– Его новая жена… она… – он мнётся, подыскивая слова. – Дура полная. Только и может, что ныть, фотки подружек разглядывать, да подарки выпрашивать. Бабушка её ненавидит. Папа вечно злой. Живём, как на вулкане.
Он говорит это без злорадства. Констатируя факт. В его словах я слышу то, о чём догадывалась. «Счастливая» новая жизнь Накара во многом держалась на старой умелой жене. Женщине, с которой кроме постели было о чём поговорить. Он купил себе не любовницу, а проблему. И мои дети видят это.
– Мне жаль, – искренне говорю я. – Жаль, что вы оказались в этой ситуации.
– Тебе не страшно жить здесь? Одной? – спрашивает он, разглядывая моё лицо.
Честно признаюсь:
– Страшно. Каждый день. Но это страх за дело, не за себя. Боюсь подвести тех, кто от меня зависит. Это совсем другое чувство. Более чистое.
Он встаёт, подходит к полке, берёт в руки одного из моих лоскутных волков.
– Круто сделан. Как живой.
Потом поворачивается ко мне. В пытливых глазах – недетское выражение.
– Ладно… я, пожалуй, пойду. Учёба там…
В воздухе висит напряжение. Для первого раза слишком много информации для размышления. Знаю сына. Ему нужно время.
– Хорошо, – поднимаюсь. – Сталик… Спасибо, что зашёл.
Он кивает, уже направляясь к выходу. На пороге останавливается.
– Мам… – снова называет меня так. – Я… я, наверное, ещё зайду. Если можно.
Сердце сжимается от щемящей нежности.
– Можно, – шепчу чуть слышно. Боюсь разреветься. – В любое время.
Он уходит. Я стою и смотрю на захлопнувшуюся дверь, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Но это не слёзы отчаяния. Это слёзы облегчения.
Сталик ещё не простил бросившую семью мать. Не простил. Не принял мою сторону. Но пришёл. Увидел. Услышал. И не отвернулся. Он протянул между нами хрупкий, тонкий, как паутинка, мостик. И я хватаюсь за него всеми силами израненной души.
Людмила тихо подходит, протягивает бумажную салфетку.
– Всё нормально, Аминэт Амировна?
– Всё хорошо, Люда, – улыбаюсь я сквозь слёзы. – Всё будет хорошо.
Вытираю слёзы. Глубоко вдыхаю запах ткани и дерева – запах свободы, победы. Подхожу к своей машинке. Надо работать. Жить. И надеяться, что хрупкий мостик выдержит напряжение. Что однажды по нему ко мне придут не только сын, но и внуки.
Глава 17
Накар
Бокал с Арманьяком застыл на полпути ко рту. Взор скользнул по утренней газете, и вот он – нож под рёбра. Прямо в солнечное сплетение.
Её фото. Улыбка. Не та приторно-смиренная, заученная улыбка, что была её униформой двадцать три года в моих стенах. А другая. Широкая, наглая, до самых глаз, вся в этих чёртовых лучиках. И в глазах – уверенность. Та, что всегда злила и притягивала одновременно. Под фото – подпись, от которой кровь стынет в жилах: «Аминэт Амировна, успешный предприниматель, основатель бренда «Аминэт».
Успешный предприниматель. Основатель.
В висках стучит кровь. Горячая волна ярости подкатывает к горлу, сдавливает его. Ладонь сама сжимается в кулак. Хруст раздаётся оглушительно, будто в тишине кабинета взорвалась бомба. Тёплая, липкая жидкость смешивается с осколками. Я не чувствую боли в руке. Вся боль здесь, в груди. Жгучая, рвущаяся наружу, ослепляющая.
Беглянка! Так я называю её в мыслях все эти месяцы. Глупая, неблагодарная тварь, которая одумается и приползёт назад на коленях. Она должна была сломаться. Исчезнуть. Умереть в безвестности, чтобы я мог торжествовать.
Но она… Она смеет! Смеет улыбаться мне с газетной полосы! Смеет быть успешной! Без меня! Вопреки мне!
В памяти всплывает наш разговор. Мой пробный шар, запущенный из трусости и похоти: «Аминэт, как ты отнесёшься, если я решу взять вторую жену?» Я ждал слёз, истерики, униженной мольбы. А она… рассмеялась. Её смех тогда резал слух, унижал. А теперь я слышу в нём чистую, звонкую правду. Правду, которой я так боялся.
«А разве у тебя есть на примете одинокая многодетная вдова или покалеченная несчастная женщина, которым нужна помощь? Приводи, я вместе с тобой им помогу».
Чёрт возьми! Она знает священные тексты лучше меня, новоявленного «верующего»! Она указала мне истинный путь – путь милосердия, путь, что возвысил бы меня в глазах Бога и людей. А я… я выбрал грязь. Выбрал путь самоутверждения за счёт юного, глупого тела. Я так хотел снова почувствовать себя молодым богом, перед которым трепещут, а не стареющим
