Мой друг - домовой (Дилогия) - Гектор Шульц

Резкий рев обиженного бегемота, раздался за забором. Ко мне на всей своей скорости мчался домовой с перекошенной мордой. Фартучек заметно стеснял движения маленьких ножек. Морда Нафани была разрисована зеленой краской. Бумбокс будто почуял себя композитором для фильмов ужасов, затянул песенку Мисс Убийца. Я не удержавшись, расхохотался от увиденного.

- Наф, глупое ты существо! Ты чего себя изрисовал всего?! Отмыться будет очень трудно, – в перерывах между смехом проповедовал я домовому.

- Долбанная пчела! Какого фига ты не сказал, что у тебя там целое гнездо? Я не Винни Пух, чтобы улепетывать от пчел, – яростно скакал рядом Нафаня, пытаясь ужалить меня зеленой краской. – Эти звери, меня чуть не покусали! Я тебя сейчас тоже изрисую, отрыжка Пикассо, недоумок барский.

Нафаня бушевал, а меня просто распирало от смеха, когда юный Халк принимался от избытка чувств высовывать язык. И это при измазанной краской морде. Чуть успокоившись, я потащил духа к гаражу, где стояли канистры и должен был быть керосин. Только он и мог отдраить краску от шерсти Нафани.

Я курил сигарету, не рискуя подходить к пахнувшему керосином, как трактор, духу. Краску удалось содрать, да и Нафаня искупался под летним душем, только вонял теперь, как водитель маршрутки.

- И что? Мне тоже теперь нельзя курить? – набычившись, буркнул домовой, скрестив лапки на груди, и поглаживая коготками соску.

- Можно. Только я не дам гарантии, что ты не улетишь на Луну от первой же искры, – я выпустил в сторону Нафани струйку дыма. Домовой надулся еще сильнее. – Да шучу, я. Кури. Мы же вымыли тебя. Все будет хорошо.

С едкой улыбкой, Нафаня потрусил к сумке и, вытащив из нее пачку папирос, мгновенно зажег одну, потонув в клубе вонючего дыма.

- Ох, лепота, барин, – глухо донеслось из-за дымовой завесы. Я прыснул в кулак.

- Так. Ладно, с забором разделались. Иди топи баньку. У тебя это должно быть в крови, – я повелительно взмахнул рукой в сторону маленькой бани на окраине моего участка. Рядом стояла поленница дров, и кипа промоченных дождями, газет для растопки. Свистнув, Нафаня умчался к бане, попутно украв мою зажигалку.

Я же решил просто посидеть спокойно на скамье под дубом. Ветерок был таким теплым и ласковым, что скамья сама манила прилечь. Вздохнув, я забрался с ногами на жесткое сиденье, и, взяв в руки стакан яблочного сока, принялся обозревать окрестности.

К калитке тем временем подошла соседка - баба Мотя.

Баба Мотя была из той породы бабушек, что постоянно сидят на лавке и обсуждают прохожих. Так и на даче, баба Мотя не могла изменить любимому занятию. Я к ней относился ровно, а вот Нафаня ее не любил. Особенно после случая, когда старушка зашла к нам домой со своим пуделем Люцифером. Странное имя для собаки, я знаю. Люцик, как она ласково звала его, умудрился найти Нафанину соску, спрятанную под ванной, и неистово тягая ее по комнате, вызвал-таки бурю эмоций у жадного домового. Тогда Наф и довел Люцифера до первого обморока, рявкнув так, что пудель мгновенно напустил под себя лужу. Я же еле успокоил бабу Мотю, которая после того случая избегала заходить к нам в гости. Хоть иногда и забывала по старости о принятом решении.

- Здравствуй, Андрюшенька. Решил выбраться на солнышко и природку? – баба Мотя умудрялась так коверкать слова, что в гробу явно вертелся первопечатник Иван Федоров, вырабатывая электричество.

- Привет, баб Моть. Как жизнь? - я вежливо махнул старушке рукой, приглашая войти. Она зашла за калитку, а за ней, о ужас, забежал и плешивый Люцик. Я глазами поискал домового. Не хватало, чтобы он еще тут устроил драку.

- А я вот Люцика вывезла на природку. Пусть собачечка погуляет вдоволь. Он нервненький стал последнее время, – сокрушенно покачала головой баба Мотя. Я же хихикнул. Да, после Нафаниного рева, и не таким станешь.

Пока я беседовал с соседкой, пудель умчался разнюхивать окрестности. Я потерял его из виду. Баня была далеко, а домовой не успокоится, пока не растопит ее так, что и всамделишному Люциферу станет жарко.

- Ох, божечки, – заломила внезапно руки, баба Мотя. К ней, вылупив глаза и отчаянно визжа, несся Люцифер, а за ним, конечно, Нафаня. При этом в руках домовой держал здоровенное полено, которым размахивал над головой старого врага. Впрочем, духа видел только я. И это радовало.

- Хрен тебе, а не моя соска, мохнатая тварюга! – орал Нафаня благим матом, пудель же был явно на последнем издыхании. И собрав все силы, пес оттолкнулся от земли и буквально взлетел на руки хозяйке. Баба Мотя ахая, схватилась за сарафан. Люцифер вновь обмочился. Да прямо на старушку. Я не вытерпев, вновь заржал, как сивый мерин. Старушка осуждающе посмотрела на меня:

- Злой вы, Андрей. Бедный Люцик просто с ума сходит, только завидя вас.

Ага. Знала бы она от чего на самом деле сходит с ума Люцик, то вероятно сдала бы собаку в психушку. У ее ног крутился Нафаня, высовывая язык и утробно крича на пса. Люцифер, глянув вниз, снова потерял сознание. Старушка, ахая и охая, выскочила за калитку, а я смеялся, прижимая Нафаню к себе. Дух так и порывался догнать ненавистную псину и попотчевать его поленом. Не простил пожеванную соску, видимо.

Поздним вечером, мы с Нафане парились в баньке. Дух от души хлестал мое румяное тело. Вот что-что, а банщик из домового отменный. Я даже притащил в ведерке, с ледяной водой из колодца, две бутылки Гиннесса. Испить их сразу после бани и можно кувыркаться сразу спатушки. Тьфу. Баба Мотя заразила, не иначе.

- Наф. А ты знаешь, что ты зараза? – я сделал глоток отменного темного эля, и повернул свой расслабленный взгляд к домовому. Нафаня закурив папироску, вопросительно изогнул брови. – С тобой жуть, как трудно. Вон измазал все краской. Довел до истерики и обморока бедную собаку.

- Пес этот - идиот, Андреюшка, – заплетающимся языком пробормотал домовенок, прижимаясь к горячей стене. – Кто его знает, что он захотел бы сделать. Я же хранитель, вот и охранил от бесовской псины, друга. А ты ругаися.

- А краска? Учудил же, – я потрепал духа по макушке. Тот улыбнулся, выставив напоказ зубы.

- Ага. Жутко было. Пчелище гигантское, чуть не сделало из меня девиц из интернетов твоих. С губищей, аки обезьяна,