Не здесь и не сейчас - Андрей Волковский
Арэна она встретила, когда напала на след Змееглаза. Её будущий боевой в одиночку отбивался от одержимой волчьей стаи, спасая зарёванную девчонку с годовалым братишкой на руках. К счастью, и звери, и мелкие бесы боятся настойки огненного камня. Целый бутылёк извела.
Арэн о прошлом не распространялся, но страшный шрам через всё лицо без слов говорил: бурное было прошлое. Поначалу дичился своей спасительницы с красивым именем Нэл, но вскоре привык. Она ему тоже ничего ни о прошлом своём, ни о будущем не говорила. У каждого свои тайны. Но ей казалось, что Арэн тоже ищет Змееглаза.
Бок о бок два года. Всегда вместе. Везде.
Арэн каждую сиротинушку норовил спасти, каждую деревеньку защитить, если рядом нежить или бесы шалят. Нима дивилась порой: как без напарника до таких лет дожил?
По уговору она сама решала каждый раз, сколько ей, сколько ему. Арэн без слов такой уговор принял, хоть обычно и договариваются заранее, как ущерб делить.
***
– Про замок не знаю! А в Больших Холмах он с повстанцами воевал. Ему награду дали королевскую…
– Он в Холмах жёг детей заживо! – прорычал Арэн. – Заставлял селян насиловать дочерей!
– Ну, так они ж там бунтари были, – вякнул мужичок.
Нима молча кивнула Арэну.
Брезгливо отошла. Её боевой не любил пользоваться магией попусту. А от ножа всегда столько грязи!
Она незаметно сунула руку в поясную сумку, нашарила флакон.
Когда Арэн закончил и привычно замер в шаге за спиной напарницы, она спросила:
– Откуда у тебя шрам, Арэн? Молчишь? Не узнал тебя твой подельник?
Она засмеялась. Не потому, что было смешно, а потому, что чувствовала – конец близко.
...Слышала дорогой, что Ворон ушёл из Королевского корпуса. Нашептали знающие люди, за магическую помощь благодарные, что опостылела магу служба, отказался от всех наград, титулов – и исчез.
Развернулась, плеснула из бутылочки боевому прямо в лицо. Жаль, в глаза не попало. Но лютая смесь настойки огненного камня с ядом южного страхозмея – это смерть. Мучительная и небыстрая.
Брызги прожгли одежду боевого. Кожа задымилась. Арэн молча вскинул руки к лицу.
Нима почувствовала жжение, но упрямо мотнула головой и сказала:
– Ничего не беру – всё тебе оставляю, – усмехнулась, глядя, как страдает «напарничек». – Да и договор наш, признаться, не настоящий. Так, шутка! Не моё имя, кровь моя между нами, а совесть чиста перед тобой, убийца!
Боевой покачнулся и рухнул на одно колено. Кожу разъедало, яд впитывался в кровь, причиняя лютую муку, но он молчал. Только всё смотрел на неё.
– Что глядишь? Нэл – это моя мать. Вы её убили. И отца моего убили. Тринадцать лет назад. Ровно. День в день. Ты хоть помнишь?
Кричала она или шептала? Нима и сама не знала.
Арэн медленно, словно через силу, кивнул.
– Что вам мой отец сделал?!
– Не нам… приказ… украл амулет из храма… люди погибли…
– Лжёшь!
Нима пнула его, неумело, но яростно. Арэн завалился на бок. На его лице пятнами проступало мясо. А у челюсти белым показалась кость. Как жив ещё?
Его губы шевельнулись, и Ниме пришлось наклониться над ним.
– Шторка… в цветах… прости, девочка…
Простить?! Пепелище на месте дома. Мёртвые родители. Простить? Годы одиночества и поисков. Жизнь ради цели. Настоящее без прошлого и будущего. Простить?
Как язык повернулся?!
Арэн затих. Она чувствует: он ещё жив, но ему недолго осталось. Нима смотрит, как умирает последний из убийц – и не чувствует радости.
Она опускается на колени рядом с боевым, кладёт руку на его плечо и шепчет:
– Забираю половину. Забираю всё.
Нима под зельями – что ей сделается? Готовилась, как на последний бой: противоядия, зелья на крепость телесную, на выносливость, на силу. Но всё равно больно!
Давай, ты же сильная, ты справишься!
Жжение расползается по лицу едким пятном, но Нима только крепче стискивает зубы.
Нет, она не даст ему того, что он хочет больше всего – умереть. Пусть живёт дальше. Пусть страдает. Пусть спасает сироток и вдов.
...И, может, однажды благодаря ему у какой-то другой Нимы всё будет хорошо.
Болотная девка
Тебе, тебе одному расскажу, как болотная девка моё сердце забрала... Хочешь? Нет? Всё равно расскажу.
...Помню, будто вчера это было: зима стояла. Снежная, лютая. Долгая. Не месяц, не два, как привыкли, а пять, шесть, седьмой пошёл. Думали, навсегда сугробы до крыш, ледяной ветер и воздух такой холодный, что застывал в груди.
Мне тогда всего пятнадцать было: на год больше, чем тебе сейчас. Батька наш замёрз насмерть ещё на второй месяц. Мамка в конце третьего зимнего месяца руки обморозила и только плакать могла, а у нас пятеро мелких да бабка, живучая как крапива. Я за дровами ходил через снежные завалы. Каждый раз, как в последний. А что делать? Во всей деревне ни у кого дров не осталось. Рубили и жгли сараи, заборы, конюшни, овины. Будки, и те жгли.
Лес — недобрый, страшный — тоже замёрз. Ручьи промёрзли насквозь. Ветки оледенели так, что можно было в крошку разбить. Ни птиц, ни зверья к концу зимы не осталось. Тишина, как на кладбище. Даже ветер молчал, не тревожил застывшие деревья.
В тот день я долго бродил. Всё искал дерево, которое смогу одолеть: с каждым разом сил у меня было всё меньше, а лес всё злее. Еле нашёл сосёнку себе по силам. Рубил я ветки поваленной, но ещё непокорённой сосны, а они, колючие, всё норовили порвать одежду, дотянуться до кожи, а я бил и бил их топором, ни о чём не думая, ничего не желая. Заиндевело лицо, будто покрылось коркой. Губ не чуял, носа, бровей, пальцев.
Когда вязал уже безжизненные мёртвые ветки, оцарапал запястье. Боли не ощутил поначалу, хотя царапина глубокая. Капнула кровь на белый снег — плохой, плохой знак. Рядом Чёрные болота, а там — все знают — тёмные силы обитают. Наша кровь им слаще мёда. Сжалось у меня сердце, а ничего не поделаешь, не загонишь обратно алые пятна. Поскорее довязал последний узел и домой поспешил. Шёл — и всё казалось, что кто-то за спиной стоит, смотрит мне вслед. И сердце замирало в груди, и ноги путались. Хотел быстрее идти, а не получалось.
Оглянулся, хоть нельзя в
