Реанимируй моё сердце - Галина Колоскова

Я стою над операционным полем. Уверенные руки в стерильных перчатках. Бесстрастное лицо скрыто маской. Передо мной — бьющееся, живое сердце. Оно молодое, сильное, но преданное собственным аномалиям. Это сердце двадцатидвухлетней гимнастки, Маши Валеевой. Её карьера, её мечты об Олимпиаде остались в прошлом. Сейчас жизнь известной спортсменки висит на волоске, на тончайшей нити, которую держу я.

— Кардиоплегический раствор введён, — мой голос звучит ровно и механически под маской. — Сердце останавливается.

В операционной воцаряется та особая, напряжённая тишина, которая бывает только в святая святых. Слышен лишь монотонный пик аппарата ИВЛ и слабый гул приборов. Я протягиваю руку, и сестра кладёт мне в ладонь скальпель. Холодное, острое лезвие, как продолжение моей собственной руки.

Я чувствую взгляд Станислава. Он стоит напротив меня, ассистируя. Его присутствие не давит, а наоборот, создаёт невидимый силовой каркас, опору. Мы работаем в полной синхронности, без лишних слов. Наш тандем — это идеально отлаженный механизм, где он предугадывает каждое моё движение, а я чувствую его готовность подставить плечо.

— Арина? — его голос доносится сквозь маску. Он не спрашивает, всё ли в порядке. Он спрашивает, готова ли я.

— Да. Начинаем, — это всё, что я говорю.

И я начинаю. Мой мир сужается до размеров сердца. До тончайших сосудов, до мышечных волокон, до той самой аномалии, что угрожает оборвать молодую жизнь. Разрез. Зажимы. Каждое моё движение выверено, точно, лишено суеты. Здесь, в этой стерильной тишине, под ярким светом ламп, я нахожу своё окончательное успокоение. Здесь нет места боли прошлого, нет жгучего предательства, нет назойливых голосов родителей. Есть только я, мой разум, мои руки и жизнь, которую я обязана спасти.

— Вижу дефект, — сообщаю ровным голосом. — Приступаю к пластике.

Работа требует ювелирной точности. Микроскопические швы, восстановление формы, укрепление стенки. Пот стекает по моей спине под стерильным халатом, но мои пальцы не дрожат. Они знают своё дело. Они помнят каждую секунду всех долгих часов у операционного стола, которые привели меня сюда.

Я поднимаю взгляд и на мгновение встречаюсь с глазами Станислава. Над маской видны только они. Чёрные, глубокие, как ночной океан перед штормом. В них нет тревоги. В них — абсолютная, несгибаемая вера. В меня. Мы работаем несколько часов. Мышцы затекают, шея ноет от постоянного напряжения. Но внутри меня растёт странное, почти эйфорическое чувство. Это сражение мы выигрываем вместе.

— Последний шов, — произношу я, и мой голос звучит устало, но торжествующе.

— Снимаю с искусственного кровообращения, — отвечает Станислав.

Мы замираем. Все в операционной замирают. Проходит секунда, другая… и сердце на мониторе делает первый, робкий удар. Потом второй, третий. Ритм выравнивается, становится сильным, уверенным.

— Синусовый ритм, — сообщает анестезиолог. — Все показатели в норме.

Тишину разрывают негромкие, сдержанные возгласы одобрения. Операция прошла блестяще. Спортивная карьера девочки спасена. Она сможет работать тренером. Её жизнь — тоже.

Я отхожу от стола, снимаю перчатки, маску. Руки теперь дрожат, выплёскивая накопленное напряжение. Слышу шаги за спиной. Оборачиваюсь. Ко мне подходит Станислав. Он тоже снял маску. Смуглое лицо усталое, но глаза… его, обычно невозмутимые, глаза горят.

— Блестяще, Арина, — тихо говорит он, так, чтоб слышала только я. — Абсолютно блестяще!

Мы выходим из операционной в пустой, тихий коридор. Каждый шаг по идеально чистой плитке отдаётся эхом. За окном уже глубокая ночь. Город усыпан огнями, как россыпью алмазов. Мы останавливаемся у большого панорамного окна. Спиной к этой вселенной из стекла и бетона, лицом друг к другу.

Эйфория от успеха бурлит в крови, как игристое вино. Я смотрю на него, на сурового, молчаливого мужчину, который стал моей стеной, моим убежищем, моим партнёром. И что-то в этот момент переламывается внутри. Та ледяная плотина, что сковывала моё сердце в долгие непростые месяцы, тает под напором этой волны.

— Спасибо, — хрипло от волнения. — Спасибо, что был там, рядом.

— Я всегда буду рядом, — он отвечает спокойно, но его взгляд становится тяжёлым, пронзительным. — Пока ты будешь позволять мне.

Он не двигается, не делает ни одного жеста. Но расстояние между нами вдруг становится живым, пульсирующим.

— Я… я боюсь, — вырывается у меня хриплым шёпотом. Признание, которого я стыжусь. Арина в его глазах и Арина настоящая — по сути две разные женщины.

— Чего? — его вопрос обезоруживает своей прямотой.

— Чувствовать. Доверять. Снова… оказаться слабой. Оказаться обманутой.

Он медленно, будто боясь спугнуть, поднимает руку и касается тыльной стороной пальцев моей щеки. Его прикосновение обжигает, как электрический разряд. Оно смывает всю усталость, всю горечь.

— Сила не в том, чтобы не чувствовать, Арина. Сила — в том, чтобы, зная боль, не бояться чувствовать снова. Я не обещаю тысячи роз без шипов. Я обещаю быть рядом. Всегда. На всех операциях. Во всех твоих битвах.

Я не могу ответить сразу. Губы дрожат. Сердце колотится так, что ещё немного и выскочит из груди. Огнев не из тех, кто разбрасывается словами. Чувствую, что сейчас произойдёт нечто важное, бесповоротное. Готова ли я принять это новое?

Я закрываю глаза, погружаясь в это прикосновение, в эти слова. Они входят в меня, как лекарство, как бальзам на израненную душу. И я твёрдо верю, что это — правда. Единственная правда, которая имеет сейчас для меня значение.

— Я тоже боюсь, — тихий шёпот проникает напрямую в сердце. — Боюсь спугнуть тебя. Потерять. Я наблюдал за тобой не один год, восхищался тобой. А теперь… теперь могу открыто сказать, что люблю тебя, Арина.

Слова повисают в воздухе между нами. Простые. Страшные. Прекрасные.

Я размыкаю веки и смотрю прямо на него. В его глазах нет ни тени сомнения. Там чистая, голая правда. И моя собственная правда рвётся наружу, сметая все страхи, все отговорки.

Ощущаю на физическом уровне, как за моей спиной рушатся последние кирпичики прошлого. Шагаю из жизни в обмане в новую, надеюсь, что в светлую.

— И я люблю тебя, — говорю это чётко, ясно, наслаждаясь тем, как слова звучат, как они освобождают душу, сметая скованность. Повторяю уверенно: — Я люблю тебя.

Больше ничего не нужно. Он не говорит ни слова, а протягивает руки, позволяя сделать выбор: любить друг друга на расстояние или стать одним целым. Я делаю шаг вперёд, в его объятия. Они смыкаются вокруг меня, сильные, надёжные, как крепость. Я прижимаюсь щекой к мускулистой груди, слышу ровный, спокойный стук его