Рассвет. Том 2 - Андрей Валерьевич Степанов

место, на гвоздь рядом с дверью, и села на стул. Развязала тугой узелок платка и белая ткань выскользнула из обессилевших пальцев на пыльный деревянный пол. Она закрыла глаза, морщинистое лицо слегка разгладилось. Тросточка стояла рядом с ней у стены.

— Люба… — почудился ей тихий знакомый голос. — Любаша.

Бабушка подняла голову и вздрогнула — она видела перед собой давно почившего супруга. Семидесятилетний дед выглядел знакомым и чужим одновременно. Он стоял неподвижно и шевелились только лишь его губы.

— Гриша, — женщина привстала со стула, — откуда ты здесь, ты же…. — она не смогла сказать слово «умер» и разрыдалась.

Прерываясь всхлипываниями, она поведала супругу историю о двух мальчиках. Она снова попыталась подвинуться к нему ближе, привстать или подвинуть стул, но сил не хватало.

— Как же так, — продолжала она причитать, — я же не хотела, я бы никогда их не тронула.

Где-то неподалеку истошно орала кошка. Женщину охватил ужас — в ее доме никогда не было кошки. Внезапно стало светло — свет лился из каждого окна, из каждой щели. Гриша прошел мимо и распахнул запертую дверь. Снаружи было ослепительно ярко и женщина ощутила летнее тепло, резко контрастирующее с холодом внутри дома.

Она привстала, повернулась взять палку, с которой последние недели выходила на улицу, но не нашла ее на том месте, где оставила и поковыляла без нее. Через пару шагов она обнаружила, что может нормально передвигаться и без палки. Ее движение больше не сковывали старческие болезни, соляные отложения и больная печень.

Перешагнув через порог, Любовь Михайловна оказалась в высокой, выше, чем по колено, траве. На неестественно голубом небе полыхало преувеличенно яркое солнце. Из сада за ее домом пронеслась стайка щебечущих птиц и исчезла в густой роще на противоположной стороне. Женщина повернулась — лес окружал поляну со всех сторон. Существовали только ее дом, сад и огромный лес. И Гриша. Он стоял чуть поодаль, примерно в середине поляны и смотрел прямо на нее. Где-то рядом яростно взвыла кошка. Неестественный мир покачнулся и пропал.

Любовь Михайловна очнулась на полу в темном коридоре своего домика. На полу лежал белый платок, тросточка стояла у стены. Женщина охнула, протянула руку к платку и замерла. На коже не осталось ни проступивших синих жил, ни старческих пятен. В голове снова прозвучал голос мужа: «Люба…» — и она поднялась на ноги. За окном поднималось солнце.

Со всех ног она бросилась в комнату к единственному зеркалу, взглянула в него и громко охнула, увидев в отражении молодую девушку с густой гривой черных, как смоль, волос.

* * *

Василий и Палыч вернулись из квартиры Семена. Увиденное требовалось хорошенько обдумать и обсудить. На столе в кабинете Чернова стояли чашки с остывшими остатками дневного чая.

— Может, у тебя есть, что покрепче? — с надеждой в голосе спросил Палыч.

Дед Василий молча открыл ящик, вытащил оттуда круглую бутылку с коньяком и кинул другу. Тот поймал ее на лету.

— Ты всегда хранишь непочатые бутылки в своем столе? — слабо улыбнулся старик.

— Исключительно на тот случай, когда зову тебя в гости. — Чернов отошел от стола к книжному шкафу, начал быстро перебирать книжные корешки. В это время Палыч вытащил пробку и плеснул немного коричневой жидкости в чашку.

— Ты сказал, что у тебя есть хоть какое-то объяснение тому, что мы сегодня видели.

— Есть, есть, — пробормотал Василий, продолжая перебирать книги. Наконец, он извлек одну, сильно потрепанную, еще в кожаном переплете. Тиснение полностью лишилось краски, листы, местами надорванные и лишенные уголков, были покрыты чернилами, нанесенными еще при помощи гусиного пера.

— Ну, так? — нетерпеливо спросил Палыч, отхлебнув из чашки. — Ммм, давно не пил такого! — он посмотрел на бутылку. — Что это?

— Коньяк, — Василий оторвал глаза от книги. — Армянский. Ему около полувека.

— Сколько? — поперхнулся Палыч. — Ну ты даешь, он же на вес золота.

— Ты его все равно открыл, так что придется допивать. На трезвую голову ты во все происходящее вряд ли поверишь.

— Да ну, — фыркнул Палыч, тряхнув головой. Кустистые брови старика сдвинулись, лоб наморщился еще сильнее. — Я верю почти во все. Вот только, что американцы на Луне были — не верю. И в бога — не верю. Ну и…

— Я понял, — перебил его Василий. — Ты у нас человек открытых взглядов. Космополитом не называли тебя никогда?

— Да я… — замялся Палыч и, увидев улыбку Чернова, расслабиться. — Тьфу ты, старый пень. За такие шутки тебя бы… Давай уже, рассказывай. — Бутылка коньяка звякнула о чашку. — Видишь, до сих пор руки не могу успокоить.

— Словом, если верить тому, что здесь написано, то существуют животные, которые могут влиять на людей.

— Кхе, — закашлялся Палыч и отставил чашку на подлокотник, — чушь, кхе-кхе.

— Ты же обещал во все поверить. Эту книгу написал еще в 1749 году Антуан Фиорентини. Он путешествовал по всему континенту, собирал сведения и искал доказательства того, что есть высшие силы, которые неподвластны человеку. И те силы, которые могут на человека влиять. В то время как раз начиналась промышленная революция и все больше людей считали, что природа должна покориться и непременно покорится. Нашел он их на самом деле или нет — доказательств не осталось. Но судя по тому, что он записал, он нередко встречался с людьми, которые описывали ему животных своенравных, которые могли спасти все поселение от «пожара, войны или других бедствий».

— Постой-постой. Я хоть уже и немолод, но я застал все эти умные передачи по Дискавери. Все животные спасаются от землетрясений, ураганов, пожаров, бегут, потому что слышат больше, чем человек. — Палыч с довольным видом снова взял в руки чашку.

— Верно, но дальше он пишет…

— Он по-русски пишет? — засомневался Палыч. — Он вроде итальянец.

— Дружище, я вполне сносно читаю по-итальянски. Здесь нет даже ошибок перевода.

— Ааа… — растерянно протянул гость и допил остатки из чашки. — Я знаю тебя уже столько лет, а об этом…

— Тебе бы пригодилось мое знание языков? — дед Василий посмотрел на друга поверх книги и перелистнул страницу.

— Да нет, инструкции к технике я сам читать умею.

— Слушай еще. «Довелось мне видеть дивного зверя, пса, черного, словно уголь. Казалось, он