Ракета - Петр Семилетов

хвостов кошек. Шерсть у них отсыревала, им становилось еще холоднее. Но бока грелись. Потом кошки исчезли. И люки сдались морозу. Он затянул их снегом. Засыпал сверху.

У людей стало замерзать в носу кристаллами. Кудлатый бегал, резко отрывая лапы от твердой земли. От мороза, от каждого дыхания у Кудлатого обжигало внутри.

Раньше он часто стоял у ларьков и раскладок, на которых жарили и продавали. Пирожки, чебуреки и сосиски в тесте. За столбом дыма продавщицы глядели через столб дыма на покупателей. Происходил обмен денег на жареное тесто. Сверху оно поливалось томатным соусом. Кудлатый облизывался. И иногда ему бросали горячий кусок. Он ел и снова ждал. И бил хвостом по заплеванному асфальту.

А теперь почти пустыми стали улицы. Кудлатому было странно. Пропали запахи. Остался один, жесткий запах мороза, чем-то похожий на то пережаренное тысячу раз масло. Но раскладки с пирожками, раскладки с чебуреками и кипящим маслом, раскладки с нанизанными на штырь пластами мяса закрылись. Никто не продавал на улицах. Кудлатому хотелось есть и пить. Он лизал лед, но ему все равно хотелось пить. И есть тоже хотелось — в душе щекотало непрерывно.

9

Ветер дул люто, страшно. Сергей Иванович лежит в поле. Калачом свернулся. Натянул до лица фуфайку. Над полем висело небо. Хмурая ночь. Кругом степь, как срезанная. Редкий куст и тот сгорблен снегом. Сергей Иванович пережевывает ворот фуфайки. Ворот от слюней мокрый. Сквозь тихий вой ветра слышно, что шепчет Сергей Иванович:

— И валеночки битые. Это же надо уметь так отхватить. Фуфайка — вещь, сносу ей не будет. И валеночки битые.

К нему подходит Щербаков. Он тоже шел через степь. За ним по снегу тянутся следы. Их медленно заносит крошка. Щербаков оборван, у него под глазом синяк. Одного рукава нет. Рука покраснела от холода.

— Едва я вошел в воды литературы, как меня изгнали, — говорит он.

— Слава? — Сергей Иванович еле высовывает голову из фуфайки.

— Пути к славе разветвлены. Дорога изгнанника одна, — отвечает Щербаков, поблескивая чем-то. Сергей Иванович приглядывается. Это блестят две сосульки, свисающие, как клыки моржа, у Щербакова с носа.

— Работа в конторе больше не удовлетворяет меня, — говорит Щербаков в пространство, — Я словно мотылек, лечу на свет литературы. Общество прозаиков и поэтов, вот моя среда. И что теперь? Я публично осмеян. Сам Гож меня укусил.

— Гож?! — Сергей Иванович приподнимается, — Читывали!

— А последний его роман, так это вообще блеск, — Щербаков садится в снег.

— Но ведь он поэт, — говорит Сергей Иванович.

— Ну и что? — возражает Щербаков.

— Но позвольте, он ведь поэт! — Сергей Иванович уже хорошо высунул голову из фуфайки.

— Он также и прозаик.

— Простите, я вас неправильно понял. Слышите, как ветер воет? Уууу! Уууу! Давайте выть вместе.

Они сели рядом на четвереньки и завыли.

10

На улице стало мягче. Уже мог тихо падать снег. Снова появились круги на люках. Только дохлые вороны остались лежать, как лежали — ногами кверху, отвернув клювы в сторону. Но им тоже было теплее.

Аня зашла к Ивану. Тот сидел на диване и смотрел на стену. Стена была голая, только обои и четыре гвоздя. При случае можно чего повесить. Аня сказала:

— Давай пойдем в кино.

А Иван ответил:

— Нет, я лучше останусь, буду на стену смотреть.

И остался. А она пошла в кино.

Кинотеатр был в подвале одного деревянного дома. Такие еще сохранились на набережной. Их не слизала ни река, ни богатый человек, пахнущий лосьеном. Вход в кинотеатр был по копейке.

Вниз вели железные ступени. С острыми углами. Мокрые от сапог, они были опасны. Лестница заканчивалась дверью. За ней был зал, за ней стоял лысеющей, похожий на орангутанга человек с широкими ладонями. Он собирал деньги. Взамен не выдавал ничего, кроме слова:

— Проходите.

Аня прошла и села. Были еще свободные места. Целых три. Остальные заняты разной публикой. Обычно такие стулья в школьной столовой.

Наверху под потолком висел проектор. Кино должно излучаться оттуда. Кому не хватило места, сели перед стульями переднего ряда. Ждали показ старого фильма про вампиров. Тут было влажно и относительно тепло. Пахло сырым бетоном и более резко духами, не в меру. Два десятка подмышек.

Справа сидел черноволосый в куртке. Шпала.

Нос с изломом. Челюсть — чтобы дробить орехи. Он держал руку на колене и барабанил пальцами. Быстро и постоянно. Фамилия Хробаков.

Слева был человек тихий, сосредоточенный. Он обхватил руками колено и смотрел на пустой экран.

Вытянутая коробка. Два года назад тут был организм из тепловых труб и вентилей. Иногда вода доходила до колен. Здесь непрерывно зудели слепые комары. Тут могла бы обитать доисторическая рыба, которой не нужен свет.

Пришел человек с пачкой денег, стал ими щелкать, пропустив под большим пальцем. Вышло чудо — явился насос. Запустил хоботом в воду и выпил всю до дна. На дне плескалась рыба. Гибкие черные змеи клубились масляные. Зеленый след стоял по стене до колена. Помещение вычистили и оборудовали под клуб.

Стали приходить люди играть в бильярд. Днем они считали деньги, а вечером били кием по шару. Иногда они снимали пиджаки и вешали их на стулья. Рядом стояли верные им слуги и глядели за пиджаками. Потому что каждый пиджак был дорогой. И в кармане там лежал толстый бумажник, сам по себе ценою в жизнь. А в нем были тысячи жизней. Люди, которые играли, мерили жизни деньгами.

Однажды случился пожар и все в клубе выгорело. Дым начался в курильной комнате, вышел и очернил остальное. Рванули к выходу. Один человек в пиджаке давил другого в пиджаке, и пиджаки трещали по швам. Пожилой и холеный, с гладкими руками и полированными пальцами, в черном как скалярия пиджаке, упал и ему наступили каблуком в рот. Он замычал дико. И тогда по нему пошли.

Пропал клуб. Подвал стал переходить из рук в руки, бутылкой в дворовой компании. Им владели попеременно. Тихие люди с жесткой хваткой, скупщики квартир и хозяйственники. Каждый пил из подвала что мог и передавал другому. И тот пил. И так без конца. Кафе — парочки, сидят двое друг против друга, жуют улыбками, говорят медленно и незначительно. Модное ателье — выставлены шляпы на пустых головах, одеты костюмы на манекенах, но манекены похожи на задубевших трупов. Небольшая пекарня — к ней подвозят муку, и шесть пожилых женщин в белых халатах с подкатанными рукавами месят тесто шесть часов в день. Фотоателье — голову вот