Не здесь и не сейчас - Андрей Волковский
Ингвар поёжился и вернулся к трупам. Ключ торчал в двери: пленники уже никуда не денутся.
Найти кольца оказалось просто: мертвецы не прятали рук, не пытались обмануть того, кто пришёл за их последним имуществом. Крысы изрядно подпортили тела, и Ингвар старался не смотреть на трупы, особенно туда, где были лица.
Сначала тот, кто умер раньше. Тело уже мало напоминало человека, хотя сохранило узнаваемые очертания. Кольцо сползло с пальца вместе с подгнившей плотью. А чтобы снять украшение со свежего трупа, пришлось отрезать ему палец. Кость поддавалась с трудом, но ревенатор сильный, ревенатор всё сможет.
Ингвар уже не боролся с дурнотой. Тошнота прошла сама, отступив перед головной болью и странным чувством невозможности происходящего, которое заполнило ревенатора целиком. Его чувства словно онемели, отнялись, как бывает с неудачно отсиженной ногой.
Кольца под каблуком ревенатора быстро потеряли форму. Он пнул их куда-то в сторону искалеченных тел и медленно пошёл к выходу из подвала.
Там его уже ждали. Сначала он услышал тихое жутковатое рычание. Пригляделся и в полутьме коридора увидел двух псов, хищно оскалившихся и готовых к броску. Псы, крупные, чёрные, одинаковые как тени. Их молчаливые фигуры дышали готовностью порвать человека по первому сигналу.
Неужели вот так всё кончится? Его загрызут собаки? Или хозяева замка успеют оттащить псов – и он окажется в той же темнице, где годами страдали пленники. Считается, что ревенатора обижать нельзя, что душеловы умеют так страшно мстить, что живые завидуют мертвым. Но сюда, в эту глушь, наверное, даже слухи не доходят.
Раздался резкий свист. Псы, повинуясь команде, опустили тяжёлые зады и замерли, продолжая сверлить его свирепыми взглядами. Из-за поворота показались близнецы. Уставились на ревенатора, чуть склонив похожие головы налево. Погладили собак.
– Я знала, что вы вернётесь. Не поняла только, зачем?
Не то чтобы Шин ждала ответа. И Ингвар молчал, чувствуя лишь болезненную усталость.
Она продолжала:
– Мы вышли посмотреть, почему пёсики лают не так, как обычно. А это, видимо, были вы.
Псы не сводили с него кровожадных глаз.
– Мы вас отпустим, – сказал Шон. – Чтобы вы там ни делали, уходите. Берг всё равно их вернёт. Ничего не изменится.
Ингвар молча прошествовал мимо близнецов с одинаковыми собаками, ощутив яростное нетерпение животных, словно жар, исходящий от печки.
– Никогда ничего не меняется, – вздохнула Шин у него за спиной. – Каждый день, каждый месяц, каждый год – одно и то же. Родители пытают этих в подвале. Папа прикидывает, чем заплатить Бергу за ритуал и кровь дракона. Мама одевает Тильду и поит её маковым отваром. А мы скучаем.
Ингвар замер и медленно развернулся. Так, словно на голове у него стоял сосуд с бесценной жидкостью, ни капли которой не должно пролиться.
– Ваша мать поит Тильду маком?
Они кивнули.
– Давно?
– Всегда, наверное, – близнецы одинаково пожали плечами. – Мы увидели, когда нам было лет шесть.
Если так долго поить человека маковым отваром, то немудрено ему превратиться в безмолвное тело. Виктор ли виноват в том, что Тильда стала куклой, или родители, с нездоровой заботой опекающие её дурманящими зельями?
Что, ревенатор, поиграл в судьбу?
В груди было пусто и тяжело.
Он сказал:
– Вы меня отпустили. Теперь я отпускаю вас. Уходите. Полчаса – и будет поздно.
Близнецы несколько секунд вглядывались в его лицо, а затем переглянулись и шарахнулись прочь, уводя собак.
Ингвар поднимает Врата, точно зная, что на этот раз не справится с ними, не сможет заставить их исчезнуть. И они встают, огромные и величественные. Здесь, в узком коридоре, им тесно. Сначала они выглядят совсем прозрачными, сквозь них можно разглядеть уходящий за угол коридор, но с каждой секундой, повинуясь воле ревенатора, Врата становятся всё более плотными, разрывая стены подвала и потолок.
Ингвар чувствует, как дрожит замок, ещё немного – и он начнёт рушиться.
Ярко горят знаки, вырезанные на створках Врат. Всё отчётливее видно тёмное полотно дверей, резные ручки. Врата сминают камень подвала, словно они должны находиться здесь, а замковый коридор – нет. Наконец, они проявляются полностью и застывают.
Створки медленно расходятся, выпуская на Эту сторону Ту.
Возмездие
В Арэна летит струя пламени – и у Нимы мгновение, не больше, чтобы решить, кого из них оно опалит. Огонь растёкся по напарнику справа, не причиняя вреда. Нима, стоя у края поляны, поморщилась: правую руку, плечо и ухо словно в кипяток сунули. Но боль доходила слабо – не зря все деньги истратила на укрепляющее зелье.
Арэн длинным прыжком настиг противника и вогнал ледяное лезвие ему в печень. Чужой напарник на другом краю поляны закричал и согнулся, хватаясь за правый бок.
Противник оттолкнул Арэна, шарахнулся в сторону и наотмашь хлестнул огненным бичом. Нима снова нахмурилась и закусила губу: по плечам и груди будто мелкие злые муравьи разбежались. Давай, Арэн, давай! Он почти спёкся!
Её напарник на секунду замер – и в следующий миг две ледяные спицы врезались чужаку в горло, прошили насквозь. Мужчина схватился за них, словно хотел выдернуть. Вытаращился на Арэна янтарными глазищами. И упал.
Его напарник жутко хрипел, корчась на земле со своей стороны поляны, и даже не пытался подняться.
– Добей его, Арэн, – оказывается, у Нимы голос тоже хриплый: сиплый скрежет, а не слова.
Это почти конец. Осталось совсем немного.
***
Ниме было восемь, когда её мир рухнул. С тех пор ей часто снились крики, гул пламени и тихий мамин шёпот:
– Тихо, Нима-э, тихо, всё будет хорошо…
Но хорошо не было. Больше никогда.
В ту ночь они сидели под столом, крепко обнявшись. А потом стены, казавшиеся такими крепкими, страшно задрожали и рухнули.
Воздух вокруг раскалился. Что-то гудело и выло в темноте.
Девочка плакала и звала маму. Мама молчала, но ещё дышала. Проснувшегося дара маленькой Нимы хватило, чтобы поддерживать жизнь в теле матери все четыре часа, пока соседи разгребали завал. У неё почти получилось. Почти.
Потом девочку вытащили наружу живой, а маму – нет.
– Прости, детка,
