Гена Портер и Зловещие Мертвецы - Константин Александрович Костин

заняты. А кабы руками стирать приходилось – так или выбирать бы приходилось – или в чистом исподнем ходить, но голодным, или с полным брюхом, но в грязном. Или, как арабские шейхи, гарем заводить. Вот такого я б точно не пережил! Когда одна жена дома ждет – то одна и скалкой лупасит, а как их много? Так и убить могут! И скалок на каждую не напасешься, на одни скалки работать придется.

Вот и в тот раз закинула она белье постирать, а сама стряпать отправилась. А у меня как раз носки грязные были. Те, что красные были – помнишь? С белыми полосками которые, шерстяные. Ты ж, кстати, мне и дарил их на Новый Год! Ох, спасибо, удружил ты мне с теми носками! До чего теплые были – не поверишь. Я в тех носках в сугробе уснул, когда после праздников похмелялся, и ничегошеньки себе не отморозил!

– Чего, – думаю, – просто так машинку гонять, из-за одних носков? Закину я их туда же, к белью. Места-то много не занимают. Это ж не пододеяльник или наволочка какая!

Взял и закинул. А сам пошел телевизер смотреть, там как раз Кашпировский воду заговаривал. Или Чумак то был? Не помню уже, давно дело было. Валяюсь себе на диване, о плохом не думаю… вдруг – на тебе! Визги-писки Веркины из ванной, где машинка стояла. Я уж думал – таракана или мышь какую увидела. Примчался со всех ног, а там… все белье красным покрасилось, а носки совсем съежились. Их теперь не то что на ногу – на палец хрен натянешь.

Расстроился я тогда, ясен пень. На каком белье мне спать – на белом, али на красном – мне вообще фиолетово. Носки шибко жалко было. Ты, кстати, имей в виду, когда мне подарок на Новый Год или именины думать будешь.

С тех пор я в те бабские дела и не лезу. Оттого, что носки жалко.

Почему на метле полетела – тоже яснее некуда. Время позднее, транспорт уже не ходит, а на такси нынче дорого. Бережливая у меня Верка! Другая б прыгнула в такси и поскакала бы, денюжки по ветру пускать, любимым мужем заработанные. Верка ж даже пакетик чаю для меня два раза заваривает, чтобы расходов лишних не было.

Другое непонятно – откуда у нас метла дома, коли давно пылесос купили автоматический, который сам по полу катается и сам пыль собирает? Еще б сам тарелку от дивана в раковину увозил – цены б ему не было!

Вернулась уже под утро, растолкала меня, подняла, из нового кошмара вытащила. Там Тоха как раз обещал нас живыми в котле сварить. Так то мы знаем, что быстро сказка сказывается, да сделанного не воротишь. Это ж котел найти, воды набрать, дров натаскать… один до следующей ночи точно не управится, больно дохлый. Как живой был – дохлый был, а как подох – здоровее не стал. Пустое все его эти обещания, всерьез и не отнесся никто.

– Разузнала все, – говорит Верка, – есть средство от напасти твоей. Высоко в Уральских горах стоит избушка, в той избушке лесник живет с бабенкой своей. Так лесник этот книгу нашел колдовскую, человечьей кровью, красным по белому, писаную. Микрономикон называется. Вот в той книге, в последней главе, про то, как мертвяков изгонять и написано. Быстрей просыпайся, с друзьями собирайся, билеты на поезд я уже купила, поедете за книгой. Прямо там последнюю главу прочтете, так сразу Тоха твой весь и изыдет, навеки успокоится. Только смотри, – предостерегает, – чтобы не бухали там, а не то места там заповедные, шаманские, как бы мертвяки из лесу не набежали. И не перепутай! В начале книги – про то, как подымать покойников, а про то, как обратно укладывать – это в конце.

Так разве ж могу я конец и начало у книги перепутать? Дураком, слава Богу, никогда не был. Был бы дураком – водку б из донышка в стакан налить пытался, а не наоборот – и того места, которое пробкой завинчено.

И нешто я не понимаю, что мертвяки на спирт падки? Оттого экспонаты всякие анатомические в спирту и держат, что хорошо им там, в спирту медицинском. И никакими коврижками их оттудова не выманишь. Окромя другого спирта, который чище и, стало быть, градусов в нем больше. Да только нет спирта чище медицинского, такого люди еще не придумали.

Верно ж люди молвят: муж да жена – хуже татарина! Я кашу заварил, а Верка моя – расхлебала! Потому мы и живем столько лет вместе, душа в душу, иногда только дубасит меня, когда выпимши домой прихожу. И из-за полочки этой треклятой пилит. А в остальном – любовь и взаимопонимание!

Я сейчас же Кольку с Ильичем собрал, про книгу колдунскую рассказал, билетики на поезд показал. Стало быть, пора нам выдвигаться. Димку думал не брать – пусть черти его в Преисподнюю утащат и там сами с ним мучаются. У нас такого добра, как Димка – половина завода. Пущай хоть всех утаскивают, никого не жалко.

– Да на что нам, – говорит Колька, – твой поезд, когда у меня под окном Тойота японская стоит? Машина – зверь! Настоящий пепелац, любой паровоз обгонит, как стоячий сделает. Там чуть подшаманить, подлатать, подкрасить – совсем лучше новой будет! Таких машин больше не делают!

Тут даже Степан Ильич спорить не стал.

– И то, – говорит, – верно сказываешь. Как раньше машины делали – таких сейчас никто не делает. А уж какие в Союзе делали машины – таких и подавно. Тогда машины на секретных оборонных заводах делали из особой военной стали. Потому тем машинам сносу нет и никогда не будет. И специально они были сделаны, чтобы, коли война начнется, на гусеницы их поставить, пушку воткнуть и пойти врага бить. А колеса детям останутся, вместо резиновых кругов в пруду купаться.

Знамо дело удивился я. Ежели Колька собственный пепелац имеет – чего ж с нами в трамвае трясется? Раскатывал бы себе барином – руки на руле, сопля на щеке.

– Так на машине катать много ума не надо, – говорит Колька. – Знай, сиди себе, рулем крути да педали жми. А поставить машину – вот где наука! Я, – говорит, – специально больным прикинулся, чтобы на работу не ходить, чтобы, когда все со двора на работу уедут, самое козырное место занять – возле самого подъезда. Так с тех пор машина там и стоит. И уезжать нельзя, потому как только