Форточница - Натали Лавру

раскрыла я рот, когда мне предъявили за обман. Я начала судорожно припоминать, когда я могла потерять сознание или впасть в беспамятство, чтобы не запомнить такого яркого события, как первый секс, но ничего не пришло на ум.

Пусто.

Я всегда была в здравом уме и ясном сознании. Кроме дядьки Сашки, ко мне никто никогда не приставал с непристойными предложениями.

Вывод один: гинеколог перепутала. Может, у неё в этот момент глазки в кучку сошлись или она вспомнила, как от неё муж ушёл к молодой любовнице. Вот и подсуропила мне…

Но в ещё большее недоумение меня привело другое: откуда к моей девичьей чести такой интерес? Соседка моя, вон, ребёнка в подоле принесла – и ничего. А почто меня-то так пасут? Мне, на минуточку, уже семнадцать. Ещё годик – и тю-тю!***

Таня, к слову, мне поверила. Именно она встретила меня, рыдающую после тыканья лицом в сугроб, и отвела домой.

– Вечно ты, Наташа, влипаешь в истории, – вздыхала Таня. – Это ж нарочно не придумаешь…

– Ненавижу парней! Ы-ы-ы… – рыдала я.

– Да ладно? Тебя сам Герман Маркелов мордой в сугроб натыкал. Толпы его поклонниц могут только мечтать об этом, – то ли в шутку, то ли всерьёз выдала Таня.

– И его в первую очередь ненавижу!

– Надо же, Константин Николаевич слетел с пьедестала ненавидимых мужчин?

– Хватит меня уже дразнить! Не видишь, мне плохо? – срывающимся голосом провыла я.

– Эх, да забей ты на них. Зато теперь у тебя иммунитет против маркеловских чар.

Тут Таня была права. С того дня Герман перестал казаться мне красивым. Улыбка эта его белозубая, пластмассовая, и сам он весь фальшивый. Фу! Даром такого не надо! Даже если на коленях приползёт.

Я представила, как Герман по иронии судьбы каким-то чудом влюбляется в меня и умоляет его простить. А я, такая холодная, отвергаю его. На душе как-то сразу стало радостнее.

***

Лина узнала правду не от меня, так что зря Герман с его дружком отмудохали меня.

Ключиком к правде стала всё та же неравнодушная уборщица. Подробностей я не знаю, но через знакомых знакомых Лина узнала эту грязную историю и сложила дважды два: моя олимпийка в тот день была на Эльке, да и ко мне Герман не проявлял ровно никакого интереса. С чего бы ему крутить шашни с серой мышкой? А вот Элька – та ещё вертихвостка.

Так закончилась школьная любовь Германа и Лины. А в новые лучшие подруги Лина избрала себе новенькую по имени Катя.

Передо мной так никто и не извинился. В глазах учителей я так и осталась лживой детдомовской оторвой. По школе расползлись слухи, что я распёха. Обидно, блин. Хоть школу меняй…

***

Не пасть духом этой грязной во всех отношениях весной помогли занятия скалолазанием и мой тренер – Саша. Она гоняла меня нещадно: устала ползать по стенкам – приседаю, устала приседать – качаю пресс. Словно спецагента для невыполнимой миссии тренируют.

Саша, партизанка такая, лишь ехидно улыбалась, когда я спрашивала, на кой ляд она меня так истязает. Ох, чую, что кто-то что-то замышляет…

***

В марте Аришке сделали первую операцию по избавлению от заячьей губы. Мне даже разрешили проведать малышку, когда её выписали из больницы.

Такое счастье! Всё ерунда по сравнению с этим.

С того дня я ненавязчиво стала снова захаживать в дом малютки. Исключительно по вечерам, когда Галина Николаевна, директриса, уже ушла домой.

Малышка моя, после того как зажил шрам, стала такой красавицей! Кажется, она меня даже узнала, когда я пришла к ней после долгой разлуки, и заулыбалась.

«Теперь тискать тебя буду каждый день», – пообещала я Аришке, на что она выдала мне уверенное «ага». Честное слово! Я ничего не придумываю. Вот какая умная она девочка.

А жизнь-то налаживается.

***

Однажды вечером я пришла с тренировки и с порога услышала:

– Зорин заходил. Про тебя расспрашивал.

Таня с деловитым видом, словно кормилица царского наследника, восседала на кровати с дитём на руках. Хоть картину с неё пиши.

– Ещё не хватало! – проворчала я, но тут же не удержалась: – И о чём же он спрашивал?

– Ну, про тот случай с твоей олимпийкой.

«О-ой, и он в курсе про эту ересь. Ну вот, и в его глазах я теперь падшая женщина», – мысленно простонала я и скривила лицо, будто съела что-то невкусное.

– У тебя ведь хватило ума молчать в тряпочку? – строго спросила я соседку.

Таня промолчала, но по её лицу я поняла: ума не хватило.

Ой ё… Вот ведь правду говорят: болтливый друг – хуже врага.

– Тогда рассказывай, чего ты там ему наболтала? – потребовала я.

– Рассказала, как есть: что ты случайно застукала Германа с Элькой, которой ты одолжила олимпийку. И что теперь они тебя травят…

– Ох… – страдальчески воскликнула я.

– Ну и по поводу этого… Я вот давно думаю, что с тобой всё не так чисто: ты где-то скиталась два года, парней не любишь, да ещё, оказывается, не девственница… – рассуждала моя соседка. – Всё указывает на то, что тебя изнасиловали, и твой мозг решил сделать вид, что ничего не было, и стёр память.

Нет, ну это нечто. Я даже дар речи потеряла на целую минуту.

– Никто. Меня. Не. Насиловал! – чётко, с толком, с расстановкой, прошипела я. Если бы не засыпающая с мамкиной грудью Машенька, я бы завопила так, что трещины поползли по стенам.

– Вот я и говорю: твой мозг спасает тебя от болезненных воспоминаний. Или, может, это было давно, и ты просто забыла, – упрямо твердила Таня.

Я махнула рукой на её бредовые предположения. Уж я-то помню себя с двух лет, и никто меня не трогал. И память у меня прекрасная.

Но самое-то обидное, что моё так называемое грязное бельё выставили напоказ. Да и кому? Косте!

О-о-ох, боженька, ты там опупел, что ли? Ну за что-о-о?

Глава 10. Козлы познаются в сравнении

Весна – это такое время, когда не только на улицах оттаивают «подснежники», но и в людях тоже. Если у кого есть говнецо в душе, весной оно обязательно всплывёт. Точно говорю.

А обладателями самых пышных «подснежниковых рассадников» оказались Герман Маркелов и его дружок. Вот нет бы им отстать от меня, но они… Эх!

В тот апрельский день мы проходили по биологии генотипы и фенотипы. Каждый должен бы составить задачку по своему типажу, выбрав как основной параметр цвет волос или глаз.

И если мамины мутные серые глаза