Не здесь и не сейчас - Андрей Волковский

– Но так нельзя! – закричала женщина. – Нельзя! Они не могут отдыхать там, на Той стороне, когда Тильда страдает! Они должны мучиться!

Звериный оскал исказил её лицо – Ингвар едва не отшатнулся. Невозможная нечеловеческая ненависть судорогой свела черты баронессы, сделав хозяйку замка похожей на чудовище из ночного кошмара.

Но он был прав. Эта история слишком взволновала его.

…в этом замке так душно и тяжело…

Он не может идти на Ту сторону. Если дух ревенатора беспокоен, то души на Той стороне Врат почувствуют его. И уничтожат. Кто-то говорит, что души разрывают того, кто может открывать Врата. Другие считают, что души просто уводят ревенатора от Врат – и он обречён вечно скитаться в бесконечной тиши, пока не станет таким же прозрачным, пустым и безжизненным, как души мертвецов.

Ингвар слишком хорошо помнил своё посвящение. Когда ему было восемь, он умер от крысиной лихорадки, сожравшей всю их деревню за считанные дни.

На Той стороне оказалось страшно и пусто. Десятки, сотни, может быть, тысячи безмолвных теней не заполняли пустоту, а только странными образом делали её ещё глубже и безнадёжнее. Ингвар испугался – и души вокруг слабо зашевелились, словно просыпаясь.

«Они увидят меня!»

Надо не бояться, надо думать о чём-нибудь другом. С рождения он был болезненным ребёнком. Как и все ревенаторы, как он позже узнал. Часами страдая от головной боли или необъяснимой слабости, он воображал волшебный лес, где растут чудные деревья, поют дивные птицы, а на полянках цветут медовые пряники. Во всех подробностях представлял себе каждое дерево, каждую птичку, каждый цветок. Любовался ими – и мучительно пустые, бесполезные дни проходили быстрее.

И Ингвар попытался представить свой лес. Брёл меж успокоившихся душ и снова мысленно разглядывал каждый листочек, каждую бабочку, каждую травинку. Пока не добрался до огромных странных ворот. Вернее, Врат. Даже ребёнку из глухого медвежьего угла было ясно, что это не просто ворота. Он огляделся, положил руки на массивные створки, исчерченные непонятными знаками, толкнул их – и вышел обратно, на Эту сторону.

Страх Той стороны остался в нём навсегда. Из-за него приходилось принимать сонный порошок, иначе он оказывался на Той стороне, едва засыпал. И души не были такими тихими и вялыми, как тогда, в детстве, и как всегда наяву, когда он работал.

Наставник подарил ему возможность спать спокойно, впервые напоив зельем с сонным порошком. Но стоила эта возможность ох как недёшево. Сонный порошок немногим уступал по цене драконьей крови, без которой нельзя было воплотить вернувшуюся душу. Так что денег Ингвару постоянно не хватало.

Но лучше не поесть. Не поменять потёртые сапоги и изрядно потрёпанный плащ, чем остаться совсем без порошка.

И теперь, когда он не знает, прав барон и его жена или нет, да и вообще может ли кто-то быть правым в такой истории, он не пойдёт на Ту сторону.

Ингвар вложил мешочек в руку барона и вышел. Память не подвела его, и он выбрался из башни, затем дошёл до обеденной залы, где сидя на одном стуле шептались близнецы. Вышел из замка.

Что ж, ночевать придётся в лесу, да и до Ильбурга его теперь вряд ли проводят. Хорошо хоть вещи он по привычке взял с собой ещё на ужин.

– Господин ревенатор, вы отказались? – послышался за спиной голос Шона.

– Да.

– Жаль, – вздохнул мальчишка. – Маме грустно, когда она не может пытать этих уродов в подвале.

– Она плачет, – тихонько добавила Шин. – А когда Берг приедет, неизвестно. Нам маму жаль.

Ингвар покачал головой:

– Нет. Я не могу. Мне тоже жаль.

– А почему?

Близнецы обогнули ревенатора и теперь с детской непосредственностью заглядывали ему в лицо.

– Нельзя заходить на Ту сторону, если что-то беспокоит.

– А что вас беспокоит? – хором спросили брат и сестра.

Ингвар встряхнулся.

– Неважно. Важно то, что я не могу.

Близнецы отошли на шаг и привычно переглянулись.

– Ладно, всё равно Берг их вытащит. Скучно. Раньше мы тоже с родителями развлекались в подвале, но нам надоело, – протянул Шон.

Шин добавила:

– Наверно, от того, что мы Тильду не знаем совсем. Сколько мы себя помним, она там сидит. Как кукла. А для родителей она – любимая дочка. Смотрите, какое у неё красивое платье было.

Она закружилась на месте. Неужели у девочки нет своих нарядов?

– Вы не останетесь, да? А куда вы идёте? – требовательно спросил Шон, любуясь сестрой, которая всё не переставала кружиться, усиливая головную боль Ингвара.

– Не знаю. То есть в Ильбург.

Шин резко остановилась.

– Это во-о-о-он туда! – махнула рукой вправо от замка. – Но пешком идти долго. Дней десять, наверное. Где ваша лошадь?

Пришлось объяснять, что лошади нет. Им стало интересно, почему. С трудом, но ему удалось отвязаться от близнецов.

Он выбрался за крепостную стену и отправился туда, куда показала Шин – на север. Перед глазами всё маячили портреты: проклятая память! Кажется, кошмары теперь станут разнообразнее, усмехнулся Ингвар.

Нужно смотреть на деревья вокруг. Пусть голова будет занята запоминанием дороги. У этой ели пожелтевшая ветка почти у самой земли. Та берёзка напоминает вытянутую руку с восемью пальцами. На дубе рядом два дупла.

Стоит чуть отвлечься – и снова окажешься непонятно где.

Этой ночью уснуть он так и не смог. Если принять первую порцию сейчас, то до города едва хватит. И то, если он снова не заблудится. Или если Шин забавы ради не отправила его в другом направлении. А на новый мешочек сонного порошка денег нет. Сначала нужно будет заработать.

Значит, пока придётся просто не спать. Как-то странствуя по далёким восточным землям, он остался без порошка и не спал неделю. Ревенаторы выносливее людей, но даже их силам есть предел. На седьмой день он чуть с ума не сошёл, увидев, как тени с Той стороны разгуливают вокруг местных хибар, заглядывают в дверные проёмы, прислоняются к стенам, крадутся за прохожими.

Не сразу, но он понял, что это неправда. Что сны, которых он не видел так давно, сами пришли к нему в гости.

Местный знахарь угостил его каким-то снадобьем – только так и выжил, потому что даже ревенаторы не могут не спать вообще.

Он просидел полночи у разведённого костра. Грел руки. Думал.

Наставник говорил, что если много думать, то думалка вырастет здоровенная и во Вратах