Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Да ты аккуратнее, милая! – Пелагея Дмитриевна подхватила Дуняшку под локоток и помогла сесть, а затем и встать на ноги, – Кушать хочешь?

– Можно бы похлебать чего.

– Вот и славно! Одевайся да пойдём вниз, на кухню. Я тебя накормлю, напою, так и сил наберёшься потихоньку.

В коридоре пахло горелым деревом. Дверь детской сильно закоптилась. Внизу послышался топот и смех. С прогулки вернулась Аннушка с Митенькой на руках. Счищая с валенок снег, девушка посадила Митеньку на низенькое креслице у входа, и спускающаяся по ступеням Дуняшка аккурат столкнулась с ним глазами. Ребёнок проводил её внимательным, цепким взглядом. А потом вдруг произошло невиданное. Он улыбнулся широко, сполз с креслица, будто с горки, и вдруг пошёл. Один неуверенный шаг, второй – и мальчик плюхнулся на мягкое место и заревел.

– Святые угодники! – всплеснула руками замершая столбом позади Дуняшки Пелагея Дмитриевна, – Вы видали, девоньки? Митенька-то наш пошёл! Вот радость-то какая! Это он, небось, тебя, нянюшку свою увидал, вот и побёг.

Дуняшка же лишь глядела во все глаза на Митеньку и мороз продирал её изнутри – чудовище пошло. Что же дальше?

Аннушка, восторгаясь и ахая, подняла Митеньку и принялась раздевать его, нахваливая и умиляясь его дебюту.

– Вот папенька-то приедет, мы его обрадуем! – щебетала она.

Вечер выдался спокойным и практически таким, каким бывали вечера в хорошие былые времена. Только и недоставало Агриппины Лаврентьевны. Доктор сказал, что она так и не приходит в себя, то молчит, то говорит всякую ересь. Но Тимофей Иванович не теряет надежды, что всё наладится. Новость о первых шагах Митеньки обрадовала отца. Пелагея Дмитриевна даже испекла по такому случаю праздничный пирог, и они устроили тёплый ужин за одним столом. Митенька чинно сидел в своём высоком стульчике и смотрел на всех, улыбаясь. Но Дуняшка видела за этой невинной обманной улыбкой хищный, звериный оскал.

После той злополучной ночи ещё несколько раз она пыталась уйти тайком, но всякий раз, спускаясь ночью в холл, она видела те же густые еловые лапы и сплетения корневищ, наглухо закрывшие все входы и выходы из дома. С утра же всё было по-прежнему, и ни одной хвоинки не лежало на полу в напоминание о страхе ночи. Дуняшка впала в тоску. Но не теряла надежды на побег.

Наступила весна. И первые её дни ознаменовались неожиданной вестью. Аннушка попросила расчёт. Краснея и смущаясь, она сообщила, что выходит замуж, и что супруг её вскорости уезжает по службе из этого города в N-скую губернию и она, конечно же, отправится туда с ним, как законная жена. Через два дня они проводили Аннушку. Доктор отблагодарил её некоторой суммой денег в приданое, и Аннушка долго и слёзно благодарила его в ответ за щедрость души и доброту, желая скорейшего выздоровления Агриппине Лаврентьевне и всем домочадцам. В доме остались трое взрослых и младенец.

– Чтой-то дальше будет? – с тоской подумала Дуняшка, стоя с остальными у ворот и махая рукой вслед саням, в которых красивый молодой человек увозил Аннушку прочь из этого дома.

Глава 15

Пелагея Дмитриевна и Дуняшка разделили обязанности Аннушки между собой. Благо, Митенька вёл себя смирно, и няньке хватало времени на то, чтобы навести порядок в доме, что она и делала с превеликим удовольствием, лишь бы находиться подальше от этого упырёныша. Да и чего там было убирать? Доктор, воспрянувший было и посветлевший лицом, вновь стал постоянно уединяться в кабинете, отказывался от еды и сделался непохожим на самого себя. Бледная с серым оттенком кожа его истончилась, вокруг глаз залегли тёмные тени, да и сами глаза будто бы провалились в черепушку, и, глядя на него, Дуняшке живо приходили на ум сказки её бабки – про нежить лесную, да сиротку Василису, что воротилась к мачехе с черепом, подаренным Бабою Ягой. Только у черепа того, посаженного на палку, хотя бы светились глаза в отличие от доктора, взгляд которого потух навсегда. Пелагея Дмитриевна возилась на кухне, готовила незатейливые обеды и завтраки, ели-то теперь только лишь они вдвоём, после шла убирать двор. Уже наступил март, и снег, к счастью, не сильно досаждал жильцам дома. Если и начиналась метель, то к обеду всё уже таяло. Дороги расквасило, снежная каша, замерзающая по ночам грязными рыхлыми комьями, днём превращалась в месиво, не дающее проехать ни саням, ни телеге. Однако, за доктором приходили пешком, звали его на вызов к болящим, да только тот отказывался, передавая через дверь Пелагее Дмитриевне, чтобы отвечали, что доктор, дескать, и сам захворал и быть к ним не может. Старая кухарка вздыхала горестно, качала головой, шла к крыльцу, объясняться с пришедшими.

Приезжал Тимофей Иванович. Долго беседовал о чём-то с Иннокентием Прокопьевичем. Кричал зло и сердито. Слов было не разобрать, но Дуняшка с Пелагеей Дмитриевной по одному лишь тону его поняли, что он очень и очень рассержен. Таким они никогда доселе не видали добрейшего Тимофея Ивановича. Хозяин отвечал гостю невнятно, тихо, будто убеждая в чём-то. Ругань шла не меньше часа. В какой-то момент послышалась возня, а вслед за нею звон бьющегося стекла. В конце концов Тимофей Иванович выскочил из кабинета со взъерошенными волосами и горящим взглядом, едва не споткнувшись о Митеньку, который переступал ножками вдоль коридора, держась за стенку, и не сбив с ног Дуняшку, стоявшую рядом.

– Простите, – пробормотал он, поклонившись. – До свидания! – крикнул он уже от двери.

– И вам всего доброго, – поклонилась Пелагея Дмитриевна, смахивающая пыль с вешалки у входа.

Когда дверь за Тимофеем Ивановичем захлопнулась, она присела на кресло, потёрла рукой грудь.

– Ох, на сердце неспокойно. Чтой-то будет.

– Думаете, Иннокентий Прокопьевич совсем плох? – спросила полушёпотом Дуняшка, стараясь, чтобы в кабинете её было не слышно.

– Не то слово, Дунюшка, – Пелагея Дмитриевна смахнула слезу.

– Но почему же он не вылечит сам себя? – непонимающе уставилась на неё кормилица, – Или же не попросит помощи у своих коллег?

– Эх, Дуня, помощи-то попросить несложно, было бы желание. А он не хочет лечиться. Хворь его дюже как плоха.

– Да что ж же это за болезь такая? – воскликнула Дуняшка и тут же зажала себе рот ладошкой. В кабинете было тихо, и она продолжила, – Нешто от неё лекарства нет?

– Лекарством-то он себя и лечит, – печально заключила кухарка.

– Это ж как это? – в недоумении застыла Дуняшка.

– Я кой-чего услыхала ненароком, не подслушивала, нет! – замахала она руками, – Упаси Бог. Но Тимофей Иваныч уж так громко кричал, что… Доктор наш употребляет какую-то настойку, которая дюже крепка и пьют её только, когда совсем дело плохо, да по три дня всего. Она и разбавлена водою бывает сильно, как я скумекала из слов Тимофея Иваныча. И берут её в аптеке под подпись. А наш-то доктор где-то раздобыл несколько склянок разом и теперича прячет их, и пьёт тайком эту гадость, и от этого делается вовсе болезный и умом неладный.

Дуняшка молчала, но мысли её были, как могло бы показаться, не о заботе и переживаниях за хозяина, а о том, как извлечь из того пользу.

– Ежели доктор помрёт, то Митеньку определят в сиротский приют. Это как пить дать. Ну а я, стало быть, сделаюсь свободна.

И она улыбнулась своим мыслям. И было чему радоваться. Попыток к побегу Дуняшка не оставляла, да только проку от них было чуть. По ночам дом заволакивало, застилало, словно гроб, еловыми лапами. А днём, когда она пыталась, покуда никто не видит, покинуть двор, и вовсе происходило дурное – раз с ней сделался самый настоящий припадок, когда она взялась за ручку ворот, чем до смерти перепугала кухарку, увидевшую всё в окно. Другой – она просто бродила кругами по двору, минуя калитку в сад и ворота, ведущие на улицу, и просто-напросто не видела их. Всё плыло как в тумане. Глаза заволокло хмарью. В третий раз она почти уже сумела потянуть калитку на себя, как её опрокинуло наземь невидимой силой и потащило волоком по двору. Дуняшка визжала и отбрыкивалась, но как одолеть того, кого и не видать? Её закрутило волчком, а затем швырнуло с размаху на крыльцо, и она пребольно ударилась о ступень,