Измена. Ты меня никогда не любил - Даша Черничная

class="p1">— Твой муж! — И снова этот рык.

Колени трясутся, внизу живота огромный пульсирующий и горячий ком.

— Бывший! — выплевываю ему в лицо.

— Это можно легко исправить, — зло усмехается тут же набрасывается на мои губы, сминая их.

Целует, вдавливая меня в стену. Терзает губы, бесцеремонно кусает их. А я размазня, потому что таю, стекаю к его ногам без сил на сопротивление или протест.

Рома закидывает мою ногу себе на бедро. Ныряет ладонью в разрез на юбке и ведет горячей рукой вверх, к кромке чулок. Каждое прикосновение — как ожог, как вспышка. Он зажигает меня, распаляет, возбуждение ощущается в каждой клеточке кожи.

Бывший муж поддевает чулки и рычит мне в губы:

— Охренела?! — впивается пальцами, причиняя боль, которая перерастает в нечто большее, сумасшедшее. — Старалась для кого, отвечай!

— Пошел к черту! — выплевываю в него и кусаю за губу.

— Ар-р-р. Дикая кошка!

С новой силой прикусывает мою губу, размазывает нашу слюну мне по подбородку, а я изо всех сил гашу стоны, чтобы не опозориться на весь ресторан.

Рома просовывает пальцы выше и отодвигает трусики, погружает палец.

— Мокрая, Дель… для меня… — безумно шепчет в губы и упирается стояком в мои бедра, а я впиваюсь пальцами в его предплечья.

Мы сходим с ума! Вот так, грязно, в туалете?! Когда там, за дверью мой босс и брат бывшего мужа?! Абсолютно развязно и ошеломляюще. Пока Рома неприлично двигает пальцами во мне, трясу головой. Прическа распалась, волосы лезут в глаза.

— Какая ты оказывается… чувственная… девочка моя. Иди ко мне. Хочу тебя — пиздец! Яйца гудят.

Рома высвобождает из брюк толстый член и тянет меня на себя. Его слова отрезвляют, как пощечина. Отталкиваю его и дезориентированно поправляю одежду.

— Что происходит? Ты чего? — Рома безумен в своей похоти.

Он ошалело смотрит на меня, тяжело дышит.

Одергиваю юбку, поправляю рубашку, собираю волосы в хвост. Все это время бывший смотрит на меня так, будто готов взорваться в любую секунду.

Выравниваю спину и подхожу к бывшему мужу, становлюсь почти вплотную, наклоняю голову набок и произношу тихо, но знаю, что он отчетливо услышит каждое произнесенное мной слово:

— Три гребаных года у тебя был карт-бланш на безудержный, необузданный, дикий секс со мной. Любой вид секса, если точнее. В любом месте, в любой позе, с любыми игрушками, — Рома шумно тянет воздух, а я зажигаю спичку и подношу ее к коктейлю Молотова. — А теперь, когда передо мной целый мир охренительных свободных мужиков, ты предлагаешь помочь тебе спустить?

Облизываюсь и прикусываю губу:

— Знаешь что, Ром? Пошел ты! Возвращайся к своим силиконовым подстилкам, пусть они помогают с твоими гудящими яйцами. А я вернусь к тому, кто наверняка оценит меня. Меня и белье, которое надето на мне сегодня.

Бум! И в живых не остается никого.

Подмигиваю мужу, у которого сейчас такое офигевшее выражение лица, что на миг я даже пугаюсь. Махнув головой, оставляю его со спущенными штанами в женском туалете и ухожу.

Глава 11. Обязательно пройдет

Аделия

Вываливаюсь из туалета и натыкаюсь на внимательный взгляд голубых глаз.

Никита.

Твою мать.

Я всклочена, из ноздрей разве что дым не валит. Дышу надрывно. Волосы растрепаны, губы искусаны. Краем глаза, пока за мной закрывается дверь, вижу, что Рома поправляет брюки. С силой сцепляю зубы и набираюсь сил.

Господи, стыдно-то как…

Поднимаю взгляд на Никиту, стараюсь нацепить на лицо бесстрастное выражение, потому что, как бы стыдно мне ни было, перед боссом я оправдываться не собираюсь. Это только моя жизнь, и она никого не касается.

Никита стоит, привалившись к стене. Мамочки… это ж как долго он тут находится и что слышал? Щеки заливаются краской от стыда. Дышу, хотя внутри душа дрожит, как лепесток на ветру. Я жду осуждения в глазах мужчины, но вижу только усталость.

Мне кажется, что он попытается устроить мне допрос, но Никита просто тихо спрашивает:

— Хочешь уйти?

Сглатываю. Ужасно хочется разреветься.

— Очень, — отвечаю хрипло.

Никита кивает и отлипает от стены:

— Я попросил завернуть наш обед с собой. Готова?

Сил на ответ не остается, поэтому я просто киваю.

Остаток рабочего дня проходит спокойно. Я ожидаю, что Никита начнет меня гонять или будет осуждать, высмеивать, но его поведение абсолютно такое же, как и раньше. Он учтив, не переходит установленных границ.

В семь вечера Никита выходит из кабинета. На нем уже надета куртка, он явно собрался домой.

— Тебя подбросить? — спрашивает меня.

Оборачиваюсь, рассматривая пургу за окном. Начало весны, а метет так, будто природа запуталась в том, что вообще происходит.

Как и я.

Перспектива тащиться на общественном транспорте в такую непогоду удручающая. Но я чувствую, что не готова сейчас к близкому контакту с Никитой. Мне нужна граница или железобетонная стена, через которую не прорвется ни один мужчина.

— Нет, спасибо. Мне нужно закончить анализ, — улыбаюсь натянуто.

— Долго не задерживайся, — улыбается он такой же вымученной улыбкой, как и я. — До завтра.

Никита уходит, а я выдыхаю. Нет, все же мне определенно нужно пространство и время, чтобы понять, что происходит со мной. Работу доделываю быстро. По сути, там нет ничего срочного, и Никита прекрасно это знает, но, видимо, ему хватает тактичности не лезть туда, куда его не пускают.

Через полчаса одеваюсь и выхожу на улицу. Поднимаю голову к небу, подставляя лицо под колючую пургу. Вот это день сегодня был. Надо бы поговорить с Димой и сказать, что я по возможности хотела бы избежать наших с Ромой встреч.

Выхожу на заметенную снегом дорожку и потихоньку перебираю ногами в новых теплых сапогах по направлению к остановке. Выхожу на пешеходный переход, и как раз в этот момент передо мной резко тормозит внедорожник.

— Да чтоб тебя! — ругаюсь я и машу руками, пытаясь не упасть.

Из салона выскакивает Рома и подходит ко мне:

— Садись, — у него хмурое выражение на лице.

— Ты следил за мной, что ли? — доходит до меня.

— Дель, мне нужно поговорить с тобой. Сядь, пожалуйста, в машину, — сглатывает.

— А мне кажется, если бы тебе нужно было поговорить со мной, ты бы делал это в браке. Или хотя бы во время развода, — язвлю в ответ.

— Не злись. Тогда все было по-другому,