«Энергетическая вспышка»: Путешествие сквозь рейв-музыку и танцевальную культуру - Саймон Рейнольдс
В большинстве своем джанглисты не педалируют слово «черный», а упирают на «британский»; в этом есть странный патриотизм — отчасти исполненный гордости ответ на годы, когда за битами приходилось обращаться к черной Америке или Ямайке, но также и доказательство того, что эти иммигранты во втором или третьем поколении чувствуют Великобританию своим домом. Даже находящиеся под влиянием «Нации ислама» радикалы вроде Kemet Crew подчеркивают, что джангл всегда был черно-белой сценой, а кредо радиостанции Kool FM гласит: «Неважно, какого вы класса, цвета кожи или вероисповедания, — добро пожаловать в дом джангла». Вопреки обвинениям в расизме, которые когда-то выдвигал дуэт Shut Up and Dance, термин «джангл» на самом деле кодифицирует мультирасовую природу сцены — в отличие от преимущественно белой аудитории транс-техно и эмбиента. Джангл — это звонкая пощечина как для ультраправых белых организаций вроде Британской национальной партии (BNP), так и для черных сегрегационистов, поскольку он доказывает возможность межрасовых союзов. И дело не только в том, что он делает «черноту» привлекательной для белых подростков, а в том, что британские низы — как черные, так и белые — объединяет подлинное единство жизненного опыта.
Поэтому, когда белый продюсер DJ Hype сэмплирует чернокожего оратора, проповедующего: «мы должны объединиться на основе того, что у нас есть общего», этот общий опыт — жизнь в одних и тех же запущенных многоэтажках и муниципальных домах, притеснения со стороны полиции, существование ради марихуаны, брейкбита и б-б-б-баса — может быть мрачным и убогим, но он «реален». Даже если они живут не в городских гетто, а в заштатных пригородах вроде Хитчина и Ромфорда, джанглисты принадлежат к обманутому поколению, которое изнывает от скуки и безысходности, и у которого почти нет иных причин жить, кроме как сжигать мертвое время в угаре «лихорадки джангла» на выходных. Истинное значение слова «джанглист» определяется не расой, а классом, поскольку в глазах властей вся городская рабочая молодежь — это те же «ниггеры». Джангл-молодежь образует своего рода внутреннюю колонию внутри Соединенного Королевства: гетто избыточной для нужд экономики рабочей силы, находящихся под надзором потенциальных преступников, виновных перед лицом Закона, пока не доказано обратное.
Гангста-рейв
«„Натта“ — это может быть Брюс Ли, который метелит пятерых разом, или кто-то, кто борется за правое дело, как Мандела или Малкольм Икс, а может быть и бэд-бой, грабящий банки. Это просто слово, означающее бойца».
— UK Apachi о песне «Original Nuttah»
Во многих отношениях джангл — это музыка вне закона: тремя столпами сцены являются пиратское радио, наркотики и неочищенные сэмплы. Начиная с конца 1992 года зарождающаяся джангл-сцена быстро приобрела откровенно криминальный настрой. Настраиваясь на волны новых пиратских станций вроде Don FM, можно было услышать, как эмси передают «респекты» «всем мутным типам», «беспредельщикам» и «руд-боям». Если вслушаться в загадочный речитатив эмси, легко можно было предположить, что незаконные сделки совершаются прямо в эфире с помощью шифра.
Эта криминальная атмосфера просочилась и в саму музыку в виде сэмплов сирен, леденящих душу выстрелов и аудиофрагментов из блэксплотейшн-триллеров и гангстерских фильмов. В треках Shy FX «Original Nuttah» и «Gangsta Kid» использовался монолог Рэя Лиотты из «Славных парней»: «Сколько себя помню, я всегда хотел быть гангстером», а трек «Organized Crime» артиста Naz Aka Naz сэмплировал мрачную тему из «Крестного отца». Разговоры об оружии пропитали музыку насквозь: от названий проектов вроде Tek 9 и AK47 и треков типа «Hitman», «Sound Murderer» и «28 Gun Bad Boy» до заимствованных из рагги голосовых вставок, таких как хвастовство об «огромной обойме и карабине» в композиции «Code Red» проекта Conquering Lion. Пожалуй, самым леденящим кровь примером стал трек «Champion of Champions» группы Family of Intelligence: в середине композиции ритм затихает, и хриплый голос ярди жутковатым напевом обещает «прикончить его, убить его... нашпиговать медью, засыпать свинцом, потому что я лютый бэд-бой».
С изменением музыки менялось и настроение на сцене. В 1992 году типичный хардкор-рейвер представлял собой потного белого подростка с обнаженным торсом, который глупо улыбался, корчил гримасы, разил мазью Vicks и просил сделать глоток твоей Evian. К 1994 году стереотипный джанглист превратился в стильно одетого чернокожего парня лет двадцати, который покачивал головой в такт музыке, смотрел полуприкрытыми глазами, держа косяк в одной руке и бутылку шампанского в другой. Ушли в прошлое все атрибуты рейва — шерстяные шапки и безразмерные футболки, белые перчатки и флуоресцентные светящиеся палочки. Несмотря на тропическую духоту в таких клубах и на рейвах, как Telepathy, Innersense и Sunday Roast, джанглисты приходили упакованными в черные летные куртки-бомберы (MA1, MA2, Puffa и т. д.). Некоторое время среди наиболее шикарных чернокожих джанглистов даже существовала мода носить с собой носовые платки, чтобы промакивать малейшие капли пота и сохранять ауру холодной отстраненности. Пот символизировал буйное единение, когда все отрываются вместе, отбросив комплексы и зажатость. Новое табу на пот сигнализировало о том, что эмоциональный градус сцены упал. К 1993 году из лондонской хардкор-сцены стал исчезать зрительный контакт; добродушие уступило место угрюмой настороженности. Улыбку (которая в черной хип-хоп-культуре часто считалась признаком подобострастия, желания угодить белому человеку) сменил «скрюфейс» — брезгливая гримаса, выражающая отвращение и насмешку.
Что же здесь произошло? По мере того как хардкор эволюционировал в джангл, он сбросил с себя эмоциональную демонстративность рейва и раскованность движений, которые изначально зародились в гей-диско и проникли в телесность белого рабочего класса благодаря экстази. Вместо этого как белые, так и
