Звери. История группы - Зверь Рома

Однажды мы пришли с Сашей в «Амбар» – там у него была встреча с сотрудниками из кинокомпании «Даго», той самой, которая помогала нам снимать и монтировать клип «Для тебя». Среди них была Оля. Оля Куренкова. Она работала помощником продюсера проектов. Я спросил у Саши, что это за девушка. Он сразу все понял и стал подкалывать: «Ну началось! Все, творчества никакого не будет, семейная жизнь… Да ладно, я тебя прекрасно понимаю, хорошая девушка». – «Сергеич, ну чё ты сразу начинаешь! Мне просто интересно…»

Я поехал провожать Олю домой. Она жила на метро «Бабушкинская». Мы остановились у подъезда. Я спросил, на каком этаже она живет. Сказала, на девятом. Она вошла в подъезд, дверь закрылась. Я отошел от дома и долго смотрел на окна девятого этажа, ожидая, в каком из них загорится свет. Свет загорелся, и я смотрел в то окно еще минут двадцать. Мне казалось, она должна сейчас выглянуть… ну не знаю, а вдруг я там стою? Мне так не хотелось оттуда уходить. Конечно, она так и не выглянула. Я поехал домой в чувствах.

А потом у нас завязался роман. Я позвонил, мы начали встречаться, а потом я переехал к ней, и мы стали жить вдвоем. Как‐то так получилось, что я к ней, а не она ко мне. Я снимал квартиру. Она тоже. Мы виделись часто: ходили вместе в кино, ужинали. Я все время провожал ее, и так получалось, что проще было бы жить вдвоем, в одной квартире, чтобы туда-сюда не ездить. Удобнее было вместе. У нее уже было все более обжито, чем у меня, поэтому к ней. Там рядом был Северный рынок. Более цивилизованный, нежели у меня на Хабаровской, крытый.

Оля – первая девушка, с которой я вместе начал жить. Гражданский брак фактически. Вели домашнее хозяйство, но я же привыкший к этому делу – совместному быту. Кто посуду будет мыть, такого вопроса не стояло. Я мыл, она мыла. Кто как мог. Не было у нас бытовых заморочек. Я по привычке все время оставлял свои вещи где попало. Как любой мужчина. И брал их там же. Так и было: стояло в комнате кресло, которое было завалено вещами: моими, ее. Но это нормально. Это же такая одежда, которую таскаешь все время. Бывает, залезаешь в одну вещь и ходишь в ней постоянно, и прятать ее в шкаф бессмысленно, потому что утром снова наденешь. Стиркой я не занимался. Я посуду мыл, готовил.

Как я ухаживал за Олей? Цветы дарил, какие‐то подарки. В магазин пойти, какую‐то шмотку ей купить. Кофточку, ботинки, маечку… не знаю. Сережки подарил как‐то. Золотые. Я их купил в Таганроге. У нее должен был быть день рождения, и я решил чуть ли не впервые в жизни на свой страх и риск купить для девушки какое‐то украшение. Страх, потому что я в украшениях не силен. И вкус ее до конца мне не был понятен. Ну я как‐то подумал: вот эти, наверное, было бы неплохо. Взял и купил. Понравились, угадал.

Оля из Подмосковья. Она что‐то там читала, музыку любую слушала. Предпочтений каких‐то не было, больше к современной – от Стинга до Шакиры. Она хорошо знала английский, училась в каком‐то ин. язе. Оля устроилась в «Даго» сначала переводить, а потом уже стала работать ассистентом продюсера. Разницы у нас в воспитании я особой не чувствовал. Она такая… совсем уж девочка. Во всем. В разговоре, в чувствах, эмоциях. Совсем нежная, совсем безобидная. Чуть-чуть ребенок. При этом она знает, что нужно делать дела. И переживает по всяким мелочам. Семью свою очень любит, выезжает на выходные домой к родителям в Подмосковье. Я тоже ездил с ней. Папа у нее работал в Москве в какой‐то фирме, мама не помню где. Есть у нее младшая сестра. Так как я был музыкантом начинающим, они интересовались, спрашивали. Я и в Таганрог с ней ездил. Моя мама хорошо к ней отнеслась, сказала: «Милая девочка».

Я очень хорошо помню один момент. Как‐то вечером она пришла с работы, я вернулся со студии. Мы легли спать, и вдруг она спрашивает:

– Ром, а как ты песни пишешь? Как у тебя это получается?

– Знаешь, Оль, бывает, осеняет, и поплыли. Обычно… Прости, пожалуйста!

Я встаю с кровати и иду на кухню, беру ручку и записываю текст. Бывает, осеняет, и поплыли. Обычно выбираешь: или – или… Прямая, два зеленых светофора… И тебе уже не страшно… твою любовь покажут в телебашне… метро, Кольцевая… Я пишу «Кольцевую».

Я запомнил это прекрасно, потому что Оля спросила, и в тот самый момент, когда я стал отвечать, в моей голове одновременно родилась строчка, а из нее вышла сразу целая песня. Я вернулся в комнату.

– Ром, а что случилось?

– Я песню написал, Оля. Вот так это и происходит.

Она ничего не поняла, конечно же. Такой это странный процесс. Просто, бывает, осеняет… осеняет, и поплыли! Поехали! Кольцевая метро потому, что через кольцо насквозь все другие ветки проходят. Есть места, до которых нельзя добраться иначе, только через кольцо. Все говорят – на кольце, есть Кольцевая автодорога. Есть просто кольцо – как знак, очень сильный, всем понятный. А еще можно сесть на Кольцевой и бесконечно пускаться по кругу. Песня почему‐то грустная получилась, хотя отношения с Олей были тогда нормальными. Но я же говорю, что это от меня не зависит.

Я фантазирую. У меня какие состояния, какие ощущения внутри были, я так и писал. Плюс какие‐то небольшие выдумки. Хотя выдумкой это трудно назвать. Это было что‐то идеализированное, красивее, чем есть на самом деле. Чтобы не обыденность эта… Как тогда, когда я ездил на поезде в Новороссийск: «Я герой, я еду в ночь». То же самое в песнях. Я хотел бы видеть жизнь одной, а она другая. А хотелось, чтобы белый костюм, белые туфли и идти по набережной. Сука, красиво! Я мечтал об этом всю жизнь – представлял такую легкость, свободу. Остап Бендер и Рио-де-Жанейро. Вот так и в песнях у меня случается мечтательный перебор. Есть такое выражение – «одежда на вырост». Вот и у меня песни на вырост.

У Оли работа достаточно креативная. Английский язык, понятно, вся эта канитель… Но это меня не смущало, нормально. Я-то песни писал, тоже творческая личность. Оле нравилось, что я сочиняю, ей было интересно. Если я играл на гитаре, она не мешала, уходила из комнаты. Я ей не показывал новые песни. Конечно, она была одним из первых слушателей. Но так, чтобы я написал и ей сыграл – нет, такого не было. Я писал песню, мы записывали ее на студии, делали черновичок, и тогда я приносил ее Оле: вот песня. Она радовалась. Когда ей какая‐то нравилась больше, она слушала ее все время. Сначала я приносил черновик, потом второй черновик, потом чистовик, и она уже потихоньку начинала въезжать: этот вариант лучше, а та версия нравится больше, эта меньше, а вот в этой что‐то еще заиграло. Она начала понимать, что к чему. Если каждый день находиться в такой обстановке, волей-неволей начнешь… Она не оценивала, просто слушала те песни, которые ей больше нравились. Все‐таки каждый человек – это фокус-группа. Понятно, что это субъективное мнение, потому что Оля со мной живет, мы близкие люди. Я просто смотрел на ее реакцию. Оля ничего никогда не высказывала по поводу моего творчества, она просто слушала. А я пытался понять, почему именно эти песни ей больше нравятся. И находил ответ, можно было догадаться.

Олин след можно найти во многих текстах. «Заинтересованные глазки» – это как я ее провожал первый раз. Когда стоял возле ее дома, увидел какое‐то кафе напротив, чебуречную практически. Там была вывеска, на которой было написано «Кафе» огоньками бегущими и какое‐то еще украшение из этих лампочек. В кафе напротив бегут по кругу огоньки, и ты не против. Давай, смелее подходи. Стрела из лука, сквозные жаркие сердца. И прямо в руки любовь на алых парусах. Когда глаза‐то заинтересованные бывают? Как в Одессе говорят – «у меня к этому человеку есть интерес».

Оля подарила мне на день рождения блокнот для записи песен. Из какого‐то дизайнерского магазина, вроде «Брюссельские штучки» назывался: красивую черную пепельницу и черный блокнот. Он как тетрадка, только поуже чуть-чуть, на пружинках. К обложке приклеен какой‐то материал типа сукна шершавого. В него я и стал записывать. Вдохновение… У тебя роман с девушкой. Ты окрылен. Что‐то выдумываешь, пишешь.