И и Я. Книга об Ие Саввиной - Васильев Анатолий Григорьевич

Грешен: ради этого абзаца привел я запись застолья. Увеличенное слово — попытка передать интонацию Ии, это она его увеличила. И я горжусь этими словами! И благодарен за них.

О Володе без меня

Историю о съемках в “Служили два товарища" Ия часто рассказывала и при застолье, и на встречах со зрителем, и в интервью, особенно отмечая два момента: во-первых, варварское изъятие начальством любимой “постельной сцены" с Высоцким и, во-вторых, справедливо предполагая обостренный интерес слушающих к любовной тематике, убедительно опровергала даже предположение о возможном романе ее с Высоцким.

И все-таки для чего пишутся дневники?

И если потом не уничтожаются? Вероятно, один из мотивов таков: “Сейчас я могу это доверить только листу бумаги, а ПОТОМ пусть судьба распорядится". Судьба распорядилась так, что, благодаря небрежному отношению к своим записям (вот уж не стремилась увековечиться), Ия предоставила мне возможность тут и там находить ее тетрадочки, неряшливо исписанные ежедневники (часто — без дат), одинокие листочки… Этот блокнот с изрядно потрепанными, пожелтевшими страницами я обнаружил не так давно в кипе либо прочитанных, а может быть, даже не просмотренных сценариев и пьес. Есть смысл восстановить даты этого периода. “Служили два товарища" — это 1968 год. Сам блокнот — времени окончания работы над фильмом “Марка страны Гонделу-пы" — это 1977 год.

В блокноте записи короткие, без особых эмоций и расшифровки событий. Перечисление имен и фамилий людей, как-то пересекавшихся с ней в эти дни, краткое описание событий. Среди всего этого с разной частотой периодически возникает: “Володя… Володя… Звонил Володя… Звонок Володи… " И вот два разных дня:

Звонок Володи. Дома. Его приезд. Он входит в открытую дверь, и я пугаюсь до смерти.

Другой день:

Обед с Володей. Безалаберная постель наскоро. То ли сон, то ли не сон. Шутили. Забыл записную книжку. Чего-то не хватает в отношениях. Романтики и страсти. Слишком много мозгов и юмора.

Ия, если ты где-то в глубине души предполагала когда-нибудь, в другой жизни, выдрать из ноосферы эти события и овеществить их, то я делаю это в надежде, что я научился тебя понимать. Если — нет, прости меня.

Птицы-голуби

(последнее лето)

Ежегодные сборы в Дорофеево — особое состояние организма: души и тела. Длится это состояние около месяца. Что-то покупается, пакуется, трамбуется, перекладывается старыми газетами то, что может разбиться, герметизируется то, что может пролиться, и так далее и далее… Вполне понятная усталость от этих трудов тем не менее абсолютно компенсируется поющим состоянием души. Ожидание скорой поездки в рай будоражит воображение, по ночам снятся тамошние леса и в них красавцы грибы, налетают звуковые галлюцинации: пенье соловья, пронзительные крики коршуна, далекая кукушка. Нарастает приятное беспокойство: “Скорей, скорей ехать. Скорей в машину и ехать!"

Так было 25 лет. В этот раз всё было иначе.

Нет, тело исполняло свои обязанности вполне добросовестно и толково: носило, грузило, укладывало, а души НЕ БЫЛО! На ее месте была дыра, каверна, заполнить, залатать которую было нечем, и там свистело сквозняком.

Прооперированная удачно (так казалось) меланома, молчавшая три года (!), проснулась, чему способствовали (абсолютно в этом убежден) предваряющие трагические события, создавшие эту черную драматургию: смерть Севы и затем микроинсульт. Свою дальнейшую судьбу определила Ия сама, категорически отказавшись от химиотерапии. Почему — не объясняла. Решение было окончательным.

Самочувствие Ии вызывало безнадежную тревогу. Мы оба понимали, что это ее последняя поездка в Дорофеево, и это определяло обязательность посещения “домика". С другой стороны, мы делали вполне естественный вид (старались делать), что всё хорошо, всё в порядке, и у нас этот вид получался, слава Богу!

Выезжаем, как всегда, рано — часа в четыре утра. Пустая Москва, ни машины в наших переулках, солнечное тихое утро. Медленно едем по Гагаринскому, и я вижу, как чуть впереди пара голубей перебегает переулок. Мы всё ближе и ближе, а те взлетать не собираются, черт бы их побрал! Делаю единственно возможное: пропускаю их между колес и в тот же момент слышу противный, тошнотворный звук лопнувшего мяча. Смотрю в зеркало заднего вида и вижу столб птичьих перьев, взмывший над асфальтом. Я абсолютно не подвержен мистике и всяким суевериям, более того, всегда останавливал моих друзей, когда они пытались посвятить меня в свои видения и предвидения. Но это происшествие сделало со мной что-то, вызвавшее ощущение страшной тоски. Противно засосало под ложечкой, внутри поселился холод, и возникло нервное настойчивое желание — не ехать! Тем не менее угомонил себя “действенными" словами и решил не посвящать Ию в мои потусторонние страсти.

Играла магнитола, делали бутербродики для Серёжки, пили кофе из термоса — всё как всегда. Но, черт возьми, не покидало чувство ожидания чего-то непредвиденного. И — случилось! Так когда-то Аннушка разлила масло. Ремонтирующие что-то у дороги работяги решили послать за пивом своего парня. Тот впрыгнул в стоящую на обочине “газель", — как специально дождался, когда мы подъедем, — и, не посмотрев, не предупредив, рванул на разворот, то есть — в нас. Это было как во сне. Огромная морда “газели" влетела в правую сторону нашей машины, отбросив ее в страшном грохоте на противоположную сторону дороги. В трехсекундной паузе, повисшей в разбитой, засыпанной битым стеклом машине, Ия спокойным голосом произнесла: “Другую купим". Потом я бегал по дороге, кричал на виновника аварии, вызывал по 112 милицию, “скорую" и эвакуатор. Нас возили в Суздаль на медицинскую экспертизу. И, наконец, на эвакуаторе нас повезли (300 км!) в Дорофеево, где мы оказались поздней ночью.

Бытовые хлопоты — благодатное и сильно отвлекающее от мрачных мыслей занятие. Наладить водоснабжение, электричество, газ, окосить участок, по мелочам одно-другое. Так прошла неделя. Ия, как правило, проводила время в своей комнате, изредка выходя на террасу, что давалось ей с всё большим трудом. Да еще почему-то именно в это лето развелось несметное количество всяких летающих существ, изрядно донимавших нас, особенно малоподвижную Ию. И все-таки она находила возможность шутить по этому поводу и с удовольствием цитировать Пушкина: “Ох, лето красное! любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи".

Пришлось наведаться в Кинешму, купить синтетическую сетку и обтянуть ею полдома, включая террасу и беседку, которую мы торжественно величали “бунгало". В нем (в ней?) любила Ия посидеть за утренним кофе и с обязательным кроссвордом. Сюда, в Дорофеево, из Москвы привозились отслужившие свое книги и журналы, образовавшие за эти годы своеобразную вторичную библиотеку, которую Ия сейчас взялась перечитывать.

Процесс этот был тщателен и нетороплив. Нередко я заставал ее с лежащей на коленях раскрытой книгой и взглядом, направленным в себя. Что-то она пересматривала, что-то передумывала. Что?

Темп жизни ее сильно замедлился, да и вообще наше существование, подчиненное Ииному самочувствию, замедлялось естественным образом, не требуя специальных усилий и стараний: от завтрака до обеда, от укола до укола, от измерения давления до измерения температуры. В этой размеренности была спрятана щемящая тоскливая тревога: мы как будто ждали чего-то и именно медлительностью как бы оттягивали это “что-то". А “оно" совершенно неожиданно проявилось непредвиденным, загадочным, пугающим происшествием. Ранним утром, выходя из дому, я чуть было не наступил на неведомо откуда взявшуюся белоснежную ГОЛУБКУ! Даже не пытаясь взлететь, она спокойно сделала несколько шажков в сторону и принялась что-то искать и находить в траве. На голове ее красовалась зеленая отметина, говорящая о том, что она из чьей-то голубятни. Из чьей? Тут во всей округе никогда не слыхали про голубятников, их здесь просто нет и не было! Единственное, откуда она могла прилететь, — Заволжск, но это — 16 километров. Мистика, в которую я не верю, вещественным образом внедрялась в нашу жизнь.