Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм
«– Когда я говорю, что мне надо [3]говорить с вами… – повторил Пьер.
– Ну что, это глупо. А? – сказал Анатоль, ощупывая оторванную с сукном пуговицу воротника.
– Вы негодяй и мерзавец, и не знаю, что меня воздерживает от удовольствия разможжить вам голову вот этим, – говорил Пьер, выражаясь так искусственно потому, что он говорил по-французски. Он взял в руку тяжелое пресс-папье и угрожающе поднял и тотчас же торопливо положил его на место.
– Обещали вы ей жениться?
– Я, я, я не думал; впрочем, я никогда не обещался, потому что…
Пьер перебил его.
– Есть у вас письма ее? Есть у вас письма? – повторил Пьер, подвигаясь к Анатолю.
Анатоль взглянул на него и тотчас же, засунув руку в карман, достал бумажник.
Пьер взял подаваемое ему письмо и, оттолкнув стоявший на дороге стол, повалился на диван.
– Je ne serai pas violent, ne craignez rien (я ничего не сделаю, не бойтесь), – сказал Пьер, отвечая на испуганный жест Анатоля. – Письма – раз, – сказал Пьер, как будто повторяя урок для самого себя. – Второе, – после минутного молчания продолжал он, опять вставая и начиная ходить, – вы завтра должны уехать из Москвы».
Таким образом, первый момент бешенства у Пьера, этого доброго человека, проходит, как только он получает письмо, хотя перед тем он душил Анатоля, поднимал на него пресс-папье. Но, вспомнив, что Анатоль должен уехать из Москвы, он все же встает.
«– Третье, – не слушая его, продолжал Пьер, – вы никогда ни слова не должны говорить о том, что было между вами и графиней. Этого, я знаю, я не могу запретить вам, но ежели в вас есть искра совести… – Пьер несколько раз молча прошел по комнате. Анатоль сидел у стола и, нахмурившись, кусал себе губы.
– Вы не можете не понять наконец, что, кроме вашего удовольствия, есть счастье, спокойствие других людей, что вы губите целую жизнь из-за того, что вам хочется веселиться. Забавляйтесь с женщинами, подобными моей супруге, – с этими вы в своем праве, они знают, чего вы хотите от них. Они вооружены против вас тем же опытом разврата; но обещать девушке жениться на ней… обмануть, украсть… Как вы не понимаете, что это так же подло, как прибить старика или ребенка!..
Пьер замолчал и взглянул на Анатоля уже не гневным, но вопросительным взглядом.
– Этого я не знаю. А? – сказал Анатоль, ободряясь по мере того, как Пьер преодолевал свой гнев. – Этого я не знаю и знать не хочу, – сказал он, не глядя на Пьера и с легким дрожанием нижней челюсти, – но вы сказали мне такие слова: подло, и тому подобное, которые я comme un homme d’honneur (как честный человек), никому не позволю.
Пьер с удивлением посмотрел на него, не в силах понять, чего ему было нужно.
– Хотя это и было с глазу на глаз, – продолжал Анатоль, – но я не могу…
– Что ж, вам нужно удовлетворение? – насмешливо сказал Пьер.
– По крайней мере вы можете взять назад свои слова. А? Ежели вы хотите, чтобы я исполнил ваши желания. А?
– Беру, беру назад, – проговорил Пьер, – и прошу вас извинить меня. – Пьер взглянул невольно на оторванную пуговицу. – И денег, ежели вам нужно на дорогу – Анатоль улыбнулся.
Это выражение робкой и подлой улыбки, знакомой ему по жене, взорвало Пьера.
– О, подлая, бессердечная порода! – проговорил он и вышел из комнаты.
На другой день Анатоль уехал в Петербург».
Вот блестящая по разработке сцена! В ней видно, как Пьер, который втащил Анатоля в комнату и готов был его убить, от нескольких слов, от одного движения меняется, снова становится добрым и начинает искать – может быть, есть в Анатоле хоть искра совести, но при виде улыбки Анатоля взрывается снова. Таким образом, в этой сцене есть резкая завязка, развитие и разрешение. «О, подлая, бессердечная порода!» – это как бы решение эпизода, его резолюция. Эпизод построен по всем законам драматургии: начало и конец его отвечают друг другу, середина разработана в других отношениях между героями.
Почти в каждом хорошо построенном драматургическом эпизоде точное следование характерам и создает сломы. Сломы данной сцены идут от характеров Пьера и Анатоля. Анатоль здесь совершенно ясен – это жалкий трус, мгновенно превращающийся в нахала, как только минует для него угроза побоев, глупый, ничтожный человек. Он даже не понимает, что ему говорят. Он лишен всякого морального чувства. И, наконец, он холуй, подхалим, льстец перед сильными мира сего, что показано в его последней улыбке, в его просьбе «хотя бы взять обратно». Если бы мы не имели в отношении Анатоля никаких других материалов, кроме этой сцены, то анализ его четырех реплик, движений и улыбки дал бы нам всего Анатоля, весь его характер. Раскрывается в этом эпизоде и Пьер с его моральной чистотой, физической силой, наивностью, огромной добротой и взрывами бешенства. Эти два неповторимых характера – Пьер и Анатоль – создают сломы и перегибы сцены, благодаря чему она не просто развивается как скандал, а приобретает глубину, смысл и вместе с тем формирует свои обороты, свои извивы.
Почти в каждой законченной драматической сцене, даже самой маленькой, есть экспозиция, слом и финал. Возьмем совсем микроскопическую сцену из финала «Ленина в Октябре» – ночь перед штурмом.
«С грохотом несется последний трамвай. Он пуст. На площадке одинокая кондукторша.
На остановке в вагон вскакивают Василий и загримированный Ленин. Кепка у Ильича низко надвинута на лоб, воротник пальто поднят. Виднеются только перевязанная щека и густой клок темных волос на лбу.
Ленин и Василий садятся. Ленин возбужденно оглядывается по сторонам, глаза его блестят.
– Куда идет вагон? – весело спрашивает он кондукторшу».
Этот миниатюрный немой очерк является экспозицией эпизода. Затем начинаются перипетии его:
«Та не отвечает, вглядываясь в темные ночные улицы.
Василий дергает Ленина за рукав, показывает ему глазами, что он не должен говорить: ведь его могут узнать!
Ленин виновато машет рукой, отворачивается, но тут же, не удержавшись, обращается к кондукторше:
– Товарищ, куда идет трамвай?
– В парк, – неохотно отвечает кондукторша».
Короткая, но перипетия – в жесте Ленина подразумевается согласие: «Хорошо, не буду говорить», – но он тут же не выдерживает: «Товарищ, куда идет трамвай?»
Дальше:
«Василий опять толкает Ленина локтем и выразительно глядит на него. Но Ленин не обращает на Василия никакого внимания.
– А почему он…
– Не разговаривайте, Владимир Ильич, – еле слышно цедит сквозь зубы Василий.
Ленин машет рукой с извиняющимся видом, отворачивается, но тут же снова задорно обращается к кондукторше:
– А почему он идет в парк? Ведь еще рано.
Кондукторша сердито поворачивается к Ленину:
– Куда, да почему!.. Ты что, с луны свалился, что ли? Не знаешь, что
