Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм
«Кабинет следователя в Чрезвычайной комиссии. За столом сидит Синцов. Он все в той же белой косоворотке и кожаной тужурке, накинутой на плечи.
Дверь открывается. Часовой пропускает в кабинет арестованного. Это – Новиков. Он неторопливо подходит к столу, останавливается. Синцов ждет, чтобы часовой вышел. Как только дверь за ним закрывается, Синцов говорит Новикову:
– Садитесь.
Новиков неторопливо садится.
– Фамилия? – спрашивает Синцов.
Новиков равнодушно называет свою фамилию.
– Имя, отчество?
– Иван Григорьевич…
Синцов записывает фамилию, имя, отчество, не поднимая головы, спрашивает:
– Партия?
– Правых эсеров, – зевая, говорит Новиков.
Синцов продолжает:
– Признаете ли себя виновным в организации контрреволюционного…
– Признаю, – лениво сообщает Новиков и тянется через стол за папироской».
Это экспозиция эпизода. Она интересна только тем, что Новиков держит себя нагло, не боится следователя, очевидно, знает его истинное лицо, откровенно во всем признается, зевает, – в то время как Синцов ведет допрос формально, привычно, не вкладывая в него никакого чувства, только притворяясь строгим следователем.
Такая экспозиция собирает внимание зрителя, заставляет ждать необычных событий.
«Поведение Новикова чем-то поражает Синцова. Он поднимает голову, внимательно вглядывается в арестованного.
– Из Костромы? – осторожно спрашивает он.
– Ярославль, – отвечает Новиков».
Зритель знает, что это – пароль, который назывался в штабе эсеровских заговорщиков. Там каждому говорили: «Из Костромы?» и каждый отвечал: «Ярославль». Таким образом, зритель понимает, что Синцов убил Матвеева, не только будучи предателем в душе, но потому что он, как и Новиков, член организации правых эсеров, что явствует из его знакомства с паролем. Разумеется, отношения после этого резко изменяются, наступает перелом, – следователь и подсудимый превращаются в политических друзей, в равноправных собеседников.
«Синцов торопливо чиркает спичкой и дает Новикову прикурить. Тон его сразу меняется: из строгого следователя он вдруг превращается в добродушного собеседника.
– Харитонова знаете? – спрашивает он.
– Ага, – отвечает Новиков, закуривая.
– Ну, как он там?
Новиков выпускает струю дыма:
– Арестован в Царицыне.
Побелев, Синцов вскакивает.
– Харитонов арестован? – в ужасе спрашивает он.
– Тихо, ты! – грубо и повелительно прикрикивает на него Новиков».
Отношения людей вновь резко меняются. Следователь превращается в испуганного человека, а подследственный кричит на него. Это – второй слом в отношениях, он органически возникает в результате того, что персонажи продолжают в эпизоде ту линию контрреволюционной борьбы, которую ведут во всей картине, и эти линии, перекрестившись, приводят к неожиданному результату: резкому изменению их отношений.
Дальше:
«– Что же делать? – растерянно бормочет Синцов.
– Что делать?.. – презрительно передразнивает его Новиков, – Выпей воды!»
То, что обычно следователь предлагает арестованному, то арестованный предлагает следователю. Эта деталь подчеркивает перевернутые отношения.
«– Харитонов арестован… – почти стонет Синцов, дрожащими руками наливая воду в стакан.
– Да перестань ты! – перебивает его Новиков, – Где Рутковский?»
С этим вопросом отношения подсудимого и следователя вновь резко меняются: подсудимый переходит к следствию, теперь уже он начинает допрашивать следователя.
«– Здесь, – лепечет Синцов.
– Что?!»
При известии, что арестован Рутковский, а это опасно для Новикова, происходит четвертый слом. Ответ следователя заставляет подсудимого испугаться. Разобраться, кто из них подсудимый, кто – следователь, становится совершенно невозможно.
Итак:
«Теперь пришла очередь испугаться и Новикову.
Он в ужасе вскакивает.
– Арестован, да! – скорбно сообщает Синцов. – Да, Иван Григорьевич».
Это вновь новая краска отношений: они пришли к такой степени взаимного доверия, что Синцов может скорбно сетовать на судьбу арестованного человека, называя подследственного по имени и отчеству.
«Новиков молча смотрит на Синцова, решительно бросает папиросу».
И дальше они переходят к необычным, но вполне естественным для них отношениям: арестованный Новиков – хозяин, следователь Синцов – служащий.
«– В какой он камере сидит?
– В шестнадцатой.
– Один?
– Один.
– Посадишь меня к нему, понял?
– Ладно.
– Да не ладно, а немедленно! – резко приказывает следователю арестованный. – Сейчас же посадишь, пока Дзержинский не приехал. Ну, давай, вызывай конвоиров!
Так как Синцов колеблется, Новиков сам тянется к кнопке звонка: он чувствует себя в этом кабинете полным хозяином.
– Стой, ты! – испуганно вскакивает Синцов и нажимает кнопку.
Дверь мгновенно открывается, но вместо карауль, ного в кабинет входит Дзержинский».
Это – последний слом в сцене, и вместе с тем – развязка: оба перед лицом Дзержинского оказываются застигнутыми на месте преступления преступниками. Дальше идет сцена Синцова с Дзержинским, тоже богатая сломами отношений.
Таким образом, в коротком эпизоде, который занимает в картине очень немного места (70–80 метров), происходят беспрерывные изменения отношений между двумя людьми.
Драматургия хорошего эпизода обычно и отличается тем, что от происходящих в нем столкновений воль, желаний, устремлений людей меняются все время их отношения в зависимости от заданных обстоятельств и характеров.
В этом эпизоде довольно отчетливо прощупываются характеры обоих людей: более сильный, упорный, медлительный, тяжеловесный, угрюмый Новиков, тупой и последовательный исполнитель воли своих хозяев, и неврастенический приспособленец, двурушник Синцов.
Почти в каждом хорошо драматургически построенном эпизоде можно обнаружить резкие сломы.
Я вам прочитаю сейчас эпизод из «Войны и мира». Приятно, хотя и невыгодно читать Толстого после наших произведений, тем более что приходится затем опять переходить к собственному творчеству. Читаю Толстого не для того, чтобы сравнивать, а просто потому, что это очень ясный пример драматургии в прозе, где обычно она бывает менее отчетливо выражена. Но Толстой и в прозе при переходе к открытому действию, исходя из характеров, из предлагаемых обстоятельств, из столкновения двух воль, ведет острую линию драматургических сломов.
Пьер, узнав о том, что произошло у Наташи с Анатолем Курагиным, взбешенный, приезжает домой. У жены его в это время прием. Ни на кого не глядя, Пьер быстро проходит через гостиную, бросая жене на ходу: «Где вы – там разврат, зло». Жена пытается бежать за ним, что-то ему шепотом сказать, но Пьер, не обращая на нее внимания, тащит Анатоля.
«Анатоль шел за ним обычною, молодцеватою походкой», – пишет Толстой. Этого молодца, очевидно, ничто не могло смутить. Даже когда он, зная, что произошло, и видя, что Пьер тащит его в комнату, понимает, что будет какая-то неприятность. Но Анатоль настолько чужд каким-либо моральным устоям, что и здесь идет своей обычной молодцеватой походкой.
«Но на лице его было заметно беспокойство», – продолжает Толстой. Великолепно это сочетание молодцеватости с испугом!
«Войдя в свой кабинет, Пьер затворил дверь и обратился к Анатолю, не глядя на него.
– Вы обещали графине Ростовой жениться на ней? хотели увезти ее?
– Мой милый, – отвечал Анатоль по-французски (как и шел весь разговор), я не считаю себя обязанным отвечать на допросы, делаемые в таком тоне.
Лицо Пьера, и прежде бледное, исказилось бешенством. Он схватил своею большою рукой Анатоля за воротник мундира и стал трясти из стороны в сторону до тех пор, пока лицо Анатоля не приняло достаточное выражение
