Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм
Эта схема стара, как мир, но несчастье заключается в том, что она не всегда достаточно умело и кстати прилагается к нашему новому материалу и поэтому воспринимается именно как схема.
Точно так же обстоит дело и с экспозицией. В наиболее открытом виде экспозицию можно обнаружить в оперетте, особенно старой, в фарсе и в водевиле, который подчас начинается с того, что выходит актер и прямо сообщает зрителю предлагаемые обстоятельства. Обыкновенно это бывает слуга, который говорит примерно такое: «Я живу в таком-то доме, барышня очень капризная, всех женихов отвергает, папа скупой, мама такая-то, за ней ухаживает такой-то, но ничего не выйдет, а я сама – горничная, и сейчас должен приехать жених».
Оговоривши все отправные положения в совершение; условном монологе, актер завязывает клубок действия.
У хорошего автора экспозиция строится так, что читатель не замечает, как сообщаются обстоятельства, как постепенно идет наращивание действия. Материал в таком произведении как бы начинается прямо с конфликта. Так это делает, например, тот же самый мой любимый Толстой. Я лучшего писателя в этом отношении не знаю. «Анна Каренина» начинается с того, что Степан Аркадьевич Облонский просыпается не в спальне, а в кабинете на диване, потому что он вчера поссорился с женой, и жена решила от него уйти. Уже вызвана Анна из Петербурга, она должна сегодня приехать, чтобы мирить разводящихся супругов.
Таким образом, Толстой сразу вводит тему романа, то есть измену и развод, но при этом вводит его как бы обманно: это совсем не тот развод, и Степан Аркадьевич вовсе не разойдется с Долли, они будут жить и дальше, и он всю жизнь будет ее обманывать. Это только размолвка, которая никакого существенного следа в романе не оставит. Но Толстой, концентрируя внимание читателя именно на этой размолвке, успевает в это время привезти в Москву Анну, познакомить ее с Вронским, устроить бал, привести на этот бал Кити, Анну и Вронского. Он заставляет Кити потерять Вронского и отказать Левину. Итак, все конфликты романа завязываются, а происходит это совершенно незаметно, будучи скрыто историей несостоявшегося развода Степана Аркадьевича, который лишь тематически перекликается с разводом Анны, как бы предваряет его.
Если бы Толстой начинал прямо со встречи Анны Карениной и Вронского, то встреча могла бы показаться нарочитой: читатель мог бы почувствовать, что эта случайность специально подстроена, чтобы столкнуть будущих любовников. Но Толстой искусно скрывает свои намерения. Степан Аркадьевич встречает Анну с искренней надеждой на то, что она спасет его семейный мир, и читатель ждет от Анны только этого. Случайно (это единственная случайность, все остальное абсолютно закономерно) она ехала в одном вагоне с матерью Вронского. Дальше все развивается абсолютно логично, потому что входит в работу машина столкновения воль и характеров, общественного мнения и нравов. Вронский приезжает встречать мать, видит Анну… – и пошло. Постепенно, сначала незаметно, читатель оказывается втянутым в машину действия, в генеральный конфликт, который возникает для него так же естественно, как это происходит в жизни, непонятно как и почему, в строгой логике взаимодействия живых людей, взаимодействия живых характеров.
Еще труднее экспонировать такой масштабный роман, как «Война и мир» – громадное произведение, которое обнимает судьбы уже не трех супружеских пар, как в «Анне Карениной», а десятков людей. Тут и Ростовы, и Безуховы, и Курагины, и Долохов, и Борис, и князь Андрей, и княжна Марья, и Денисов, и Наполеон, и Кутузов с генералами, и Александр и т. д. и т. д. – колоссальное количество действующих лиц, представляющих разные слои общества, вовлекается в сферу действия романа. Но посмотрите, как Толстой его начинает, кого он обрисовывает первым, кого выдвигает раньше, чем других?
Прежде всего – это Наполеон, о котором идет разговор у Анны Павловны Шерер. Тем самым сразу экспонируется генеральная тема романа. С чего книга начинается? «Итак, князь, Генуя и Лукка теперь уже не более, как поместья этого Буонапарте», – говорит Анна Павловна Шерер пришедшему к ней важному и чиновному князю Василию. – «Нет, если вы не скажете, что это злодей…» и т. д., «то вы больше не мой верный раб», и т. д. Роман начинается прямо с генеральной темы – с Наполеона и войны, – хотя разрабатывается прием у Анны Павловны Шерер, которая потом в романе играет ничтожную роль: она появится еще раз в момент, когда будет сводить Пьера с Элен. Вот вся ее функция. Но зато на вечере у Анны Павловны Толстой показывает Курагиных, Элен, князя Василия, князя Андрея и его жену, Пьера, виконта Мортемара, княгиню Друбецкую, – здесь сведено много будущих героев романа, политическая же обстановка выясняется как бы между прочим, в светской болтовне.
Затем действие перебрасывается на квартиру к князю Андрею, где подробно разворачиваются образы Андрея и Пьера, потом идет сцена у Долохова, которая выводит на первый план Пьера, затем действие переносится в Москву, и Пьер окончательно утверждается в числе главных персонажей.
Роман «Война и мир» с точки зрения монтажа заслуживает величайшего внимания, потому что в нем крупные и как бы не связанные внешне куски впервые в истории романа монтируются по внутренним, а не внешнесюжетным признакам.
Итак, эпизоды экспозиционной части произведения несут определенную служебную нагрузку: это – завязка, обоснование будущего конфликта. Но вместе с тем эти вступительные эпизоды должны нести в себе самих свой изначальный, внутренний конфликт. Если они будут служить только материалом экспозиции в чистом виде, как у нас иногда бывает в фильмах, они обязательно окажутся скучными, потому что в них будут только показываться, перечисляться люди, раскрываться обстоятельства, а действие еще не начнется. Дурная драматургия, как правило, связана с бездейственной экспозицией.
Как ни горько в этом признаться, но я не перестаю в связи с этим жалеть о двух коротеньких вступительных эпизодах фильма «Ленин в Октябре», которые были нами режиссерски и сценарно не продуманы достаточно хорошо, сделаны драматургически неискусно. Первый из них – митинг, который вводит в место и время действия. Это стандартный митинг, который знакомит зрителя с эпохой, не больше.
Несмотря на то, что мы это по привычке проглатываем, нельзя не признаться, что это не блестящая драматургическая и плохая режиссерская работа. Зачем этот митинг, когда он лишь самым общим образом связан с течением вещи
