Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм
Между тем миллионер, как и следовало ожидать, поправляется и начинает лихорадочно проматывать остатки своего состояния, чтобы оставить с носом ненавистных родственников. (Кстати, было бы лучше, если бы он женился на старушке из богадельни, чтоб спасти хоть один из семи миллионов.)
Этот остроумно выдуманный сценарий служит примером того, как можно изящно соединить разные новеллы. Каждая из них коротка – по 250–300 метров, и каждая поставлена другим режиссером.
Если бы вы к концу учебы придумали что-нибудь аналогичное по приему, но свое, то дипломную работу можно было бы решать именно как цепь новелл, это было бы очень интересно.
Разницу между этой формой и тем, что можно назвать сценарием-новеллой, легко почувствовать. Каждая из новелл цепи очень коротка, сюжет ее представляет собой не крупное фабульное событие, а как бы маленький анекдот, достаточный лишь для того, чтобы разработать на нем не больше одной части, в то время как картина-новелла обычно развертывается с большим количеством подробностей и глубоко. В картине-новелле режиссер располагает гораздо большим простором для жизненных наблюдений, для глубокой разработки обстоятельств, характеров, среды, потому что само фабульное течение коротко, а картина имеет обычный размер.
У нас наибольшее распространение получили сценарии типа повести. В таком сценарии временной ход значительно шире, шире и событийный размах, охват среды, мест действия, более разнообразны сюжетные перипетии, вводятся обычно параллельные линии, имеется не одна группа действующих лиц, сосредоточенная вокруг центрального сюжета, а могут быть развиты и вторые характеры со своим сюжетом.
Типичным примером такой картины-повести из последних наших фильмов является, например, «Большая семья». Она поставлена по роману, но разработана с недостаточной широтой для того, чтобы приравнять ее к кинороману.
«Последняя ночь» – картина Райзмана об октябрьских событиях в Москве – это тоже типичная картина-повесть. Действие ее во времени сконцентрировано, как в новелле, но зато в ней развит ряд параллельных линий: одна семья, вторая семья, переплетение событий, судеб, разные социальные срезы жизни. Структура ее сюжета значительно сложнее, чем в картине-новелле.
Типичная картина-повесть – «Машенька». Она имеет значительно больший временной разворот по сравнению с «Последней ночью», но зато параллельные сюжетные линии в ней усечены, и все действие сконцентрировано на истории главных персонажей.
«Депутат Балтики», «Человек № 217» – все это картины-повести. «Мечта» – также характерная картина-повесть с несколькими параллельными линиями, с довольно большой временной протяженностью, но без такого широкого охвата событий, людей, среды, страны, какой типичен для романа. «Мечта» включает в себя целый ряд сюжетных линий, каждая из которых экспонирована, проведена через перипетии фабулы и закончена. Переплетение этих линий создает структуру картины-повести.
Если картина «Ленин в Октябре», несмотря на то, что действие в ней сжато в несколько дней, все же в какой-то степени приближается к роману, является картиной эпического строения, то «Ленин в 1918 году» – это повесть о нескольких днях жизни Ленина, ибо она более узка по охвату событий, сосредоточена в нескольких эпизодах.
На грани между повестью и романом стоит наша великая картина «Чапаев», очень своеобразная по структуре сюжета: в ней при несколько ослабленной фабульной линии (событийная сторона сравнительно мало подчеркнута) все сосредоточено на развитии монохарактера, на последовательном действенном освещении образа. Нить зрительского интереса все время держится в этой картине фигурой Чапаева. Как граненый алмаз, поворачиваясь то одной, то другой стороной, сверкает то красным, то синим, то желтым, голубым или белым лучом, так и Чапаев поражает многокрасочностью своего характера. Сначала он показан на тачанке, и вы понимаете – это герой. Потом он встречается с Фурмановым в эпизоде вылавливания винтовок, и вы видите – это хитрец. Затем – скандал с фельдшерами, и открывается новая грань…
В какой-то момент думается, что Чапаев груб, но вот он уже показан мягким; добрый – нет, жестокий; безграмотный – нет, очень умный; бестактный – нет, в высшей степени тактичный; наивный – нет, себе на уме; зазнается – нет, скромен и прост.
Характер Чапаева необычайно противоречив, и в каждом эпизоде он с нарочитой остротой поворачивается к зрителю неожиданной и большей частью прямо противоположной гранью. Если в одном эпизоде он кричит «Расстрелять!», то в следующем появляется совершенно иная интонация.
Острое наблюдение за необычным характером человека лежит в основе строения этого фильма, его развития.
На грани романа – по временной протяженности, по всенародному движению, которое там показано, по громадному разнообразию характеров, по событийному богатству – стоит также американский фильм «Вива Вилья!», снятый по сценарию Бена Хекта.
Что такое картина-роман? Тут, конечно, четких граней установить нельзя. Кинематографисты много лет мечтают довести кинематограф до уровня подлинного романа, с характерным для романа широким охватом событий, времени, эпохи, социальных слоев, с рядом переплетающихся сюжетных линий, каждая из которых имела бы свое особое смысловое значение, с целой галереей ведущих образов.
Характеры в романе находятся в беспрерывном развитии, люди растут, меняются на ваших глазах. Ни новелла, ни повесть не достигают такого большого смыслового размаха и возможности такого глубокого, подробного прослеживания за ростом, за развитием характера человека, какого достигает роман.
Разносторонность материала романа дает возможность значительно сложнее строить мысль, более разнообразно, богато проводить свой идейный замысел.
Следует учесть, что в романе обычно нет одного центрального сюжетного узла. Сюжет его растянут, плавен, иногда фабульные линии даже ослаблены, а сюжетные взрывы сосредоточены в отдельных эпизодах, в отдельных частях его.
Все это требует широкого письма, огромного количества подробностей, высоких категорий мышления.
В кинематографе благодаря ограниченному времени картина-роман встречается с целым рядом специфических, особых трудностей. Одно время казалось, что для того, чтобы сделать картину по своему размаху, мышлению, по охвату событий, по разнообразию материала приближающейся к роману, необходимо делать двух-трехсерийные, даже говорили – пятисерийные картины, демонстрация которых могла бы длиться несколько вечеров подряд.
У нас есть многосерийные картины: «Петр I», «Адмирал Ушаков» и др. Но картина-роман определяется все же не размером и, во всяком случае, не столько размером, сколько строением, независимо от числа серий.
«Иван Грозный» Эйзенштейна, «Тарас Шевченко» Савченко, «Щорс» Довженко, «Сельская учительница» Донского, с моей точки зрения, приближаются к роману.
Не обязательно картина-роман должна растягиваться на две, три или четыре серии. При строгой экономии материала, при умении работать лаконично можно и в картину, длящуюся 2 часа, вместить огромное количество событий, мощный разворот действия, большую временную протяженность. Структура эпизодов в такой картине, конечно, должна отличаться от структуры эпизодов новеллы. Большинство эпизодов фильма-романа должны делаться гораздо более коротко, лаконично.
В польской картине «Дороги жизни» уже в первой серии проходит много лет. Герой экспонирован в разоряющейся деревне, семья после безнадежной борьбы за жизнь продает дом. Герой попадает на фабрику целлюлозы, там тоже происходит ряд крупных и
