Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм
В «Западне», при общей длине романа в 500 страниц, уже на первых 50 страницах Золя вводит ряд острых, подчеркнуто зрелищных кусков. Он начинает с того, что Жервеза смотрит в окно и видит, как рабочие Парижа идут на работу, то есть сразу начинает роман с того, что дает очерк места, где происходит действие: рабочий Париж. Это как бы длинная панорама: направо, налево, вдоль городской стены и, наконец, вдоль улицы, к заставе. Золя берет раннее утро, когда гигантская толпа рабочих идет в Париж. Пока это только толпа, месиво, потом Золя начинает обнаруживать в ней группы людей и, наконец, показывает и отдельных представителей дна Парижа. Но прежде всего он говорит читателю: «Ты сейчас познакомишься стой массой, что живет на окраинах, с теми, кто как безликая, серая толпа течет в Париж, с теми, кого Париж ежедневно проглатывает, поглощает» (мы бы сказали – «эксплуатирует»).
Проходит некоторое время, Жервеза опять смотрит в окно, и Золя приступает к дифференциации толпы, заставляет подробнее рассмотреть ее, разделить ее на группы, вглядеться в землисто-серые, нездоровые лица.
Он сначала погружает читателя в атмосферу идущего рабочего люда, а затем сразу приводит в кабак, то есть задает тему произведения – алкоголь. В первоначальном зрелищном материале, таким образом, сосредоточен в зародыше идейный смысл всего романа.
Начало романа Золя интересно посмотреть и с монтажной точки зрения. Оно сделано так: Жервеза, ее комната, дети; потом она выглядывает в окно – город, идет народ; снова Жервеза, какой-то разговор; снова – окно, город, идет рабочий люд, разливается у кабака; опять Жервеза, опять какая-то интимная сцена в ее комнате, и снова город, идут другие люди; опять Жервеза – и опять бульвары, которые уже принимают свой нормальный дневной вид: появляются мамаши с детьми и т. д. Это чередование массового зрелища с интимными сценами, смыслово с ним связанными, вводит читателя в среду, направляет его в нужную автору сторону.
После общего очерка рабочей заставы Парижа и человеческого потока Золя дает еще ряд зрелищных образных характеристик среды. Он описывает прачечную, куда пришла Жервеза, где она встречается с сестрой своей соперницы и где происходит знаменитая драка двух прачек скалками для белья. Золя описывает эту прачечную для бедняков почти как живое существо (в этом смысле предугадав позднейшие литературные течения), придает всему описанию как бы некий символический смысл.
По выразительности и концентрации красок это описание прачечной – почти описание ада. Для нас оно является настоящей драгоценностью, так как вызывает зрительные образы необыкновенной силы. Живым сердцем прачечной оказывается паровая машина, а не люди. Машина поглощает здесь людей так же, как шахта в «Жерминале», как машина для перегонки водки в той же «Западне», изображенная как почти живое, страшное существо, враг человека. Несмотря на явную идейную ошибочность отношения Золя к машине, роман обладает большой взрывчатой силой и читается как обвинительный акт капиталистическому обществу, капиталистическому городу.
Вводя читателя еще глубже в рабочий ад на окраинах Парижа, Золя дает описание обычного большого дома, в котором живут рабочие. В этом описании интересно, что социальный облик дома поначалу возникает только из самых простейших мертвых деталей: в нем совсем нет людей, нет даже того, что есть в прачечной (хотя и там прачки даны только как часть обстановки).
Это – современный ад капитализма, капиталистический дьявол, изображенный в виде жилого дома бедноты. Дом этот впоследствии уничтожает Жервезу, проглатывает ее. Она же стремится в него, как кролик в пасть удава.
Дом этот начинен людьми. И на следующих страницах Золя вводит читателя вместе с Жервезой в брюхо дома, детализируя население рабочего дна Парижа. Люди возникают постепенно, они воспринимаются как элементы дома, как его принадлежность.
«Тем временем они вошли в круглые ворота и пересекли двор. Лорилле жили на седьмом этаже. Купо, смеясь, крикнул Жервезе, чтобы она покрепче держалась за перила и не выпускала их. Она подняла голову и, щурясь, взглянула вверх, в бездонную, узкую клетку лестницы, освещенную тремя газовыми рожками – по одному на каждые два этажа. Последний рожок на самом верху мерцал, как звездочка в черном небе, а два других бросали вдоль бесконечной спирали ступеней длинные, разорванные полосы света.
– Ага, – сказал кровельщик, взобравшись на площадку второго этажа. – Здорово пахнет луковым супом. Здесь, наверно, ели луковый суп.
В самом деле, лестница «Б», серая, грязная, с сальными перилами, с облупившимися стенами, насквозь пропахла крепким кухонным запахом. От каждой площадки отходили узкие, гулкие, шумные коридоры; в них вели желтые двери, захватанные дочерна грязными руками. Из свинцовых помойных ящиков под окнами несло вонючей сыростью; эта вонь смешивалась с едким запахом жареного лука. Снизу доверху, от первого до седьмого этажа, раздавался стук посуды, дребезжанье кастрюль, скрежет сковородок, с которых соскребали ложками приставшие ко дну кусочки пищи. На втором этаже, сквозь приотворенную дверь, на которой было написано крупными буквами «Живописец», Жервеза увидела двух мужчин с трубками, окутанных клубами табачного дыма. Они сидели за столом, перед куском провощенного холста, и кричали, бешено жестикулируя. Третий и четвертый этажи были спокойнее; сквозь дверные щели доносился только мерный скрип колыбели, заглушенный плач ребенка и, словно глухой шум воды, низкий женский голос, торопливо что-то бормотавший – слов нельзя было разобрать. Кое-где к дверям были прибиты дощечки; на одной Жервеза прочла «Обойщица г-жа Годрон» и еще – «Картонажная мастерская г-на Мадинье» На пятом этаже происходила драка: от страшного топота дрожал пол, слышался грохот падающих стульев, брань, крики, удары; это не мешало соседям играть в карты, открыв дверь для притока свежего воздуха. Добравшись до шестого этажа, Жервеза совсем запыхалась, она не привыкла к таким подъемам. У нее кружилась голова от этой все время мелькавшей перед глазами стены, от бесконечно сменяющихся приоткрытых дверей. На площадке расположилось какое-то семейство: отец мыл тарелки на маленькой глиняной печурке около помойного ведра, а мать, прислонившись к перилам, подмывала ребенка, собираясь уложить его спать. Купо подбодрял Жервезу. Теперь уже немного осталось. И когда они наконец добрались до седьмого этажа, он ласково улыбнулся, чтобы придать ей мужества: Жервеза, подняв голову, старалась угадать, откуда раздается тонкий пронзительный голос, который она сквозь весь этот шум слышала с самой первой ступеньки. Это пела под самой крышей, на чердаке маленькая старушка,
