Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

каждым годом все более сложной. Ты очень верно говорил: то, что нам, людям определенного возраста, кажется еще достаточно близким, людям, скажем, тридцатилетним может показаться бесконечно далеким. Таким образом, не надо переоценивать стабильности нравственно-этических да и эстетических ценностей. И тут изумляет, скажем, если говорить о нашем советском обществе, как бы новое открытие последними поколениями величия Пушкина. Ты обратил внимание? А ведь надо было преодолеть определенный барьер, чтобы какому-нибудь школяру, который имел все основания возненавидеть Пушкина как поэта хрестоматийного, прийти к нему как к источнику наслаждения. Копни ты сейчас в любом месте страны любого школяра, который чуть перешагнул через 9‐й класс, – он уже знает цену Пушкину, у него на это есть уже обязательная точка зрения: «Пушкина не трогайте. Это великое явление, он мне бесконечно дорог». Вот я по абитуриентам слежу, я всегда их спрашиваю: «Кого бы вы назвали первым среди поэтов, которых вы более всего любите?» Они говорят: «Разумеется, Пушкина». Очень гордо говорят, причем это часто люди отнюдь не провинциальные, а из молодежи весьма модных столичных воззрений. Значит, здесь лежит стремление вернуться к бесспорным ценностям вне пределов моды. И это очень важное и многое проясняющее уточнение. Сюда же относится и то, что ты говорил о наскальных изображениях двадцатитысячелетней давности. Значит, есть в мире ценности, которые неподвластны разрушительным ветрам, и они лежат не только в плоскости таких категорических императивов, как, скажем, жажда жизни, потребность продолжения рода, а в каких-то более тонких нравственных процессах, которые так же вечны, как природные инстинкты.

Я уверен, что дух очищения, катарсиса ведет начало не от религиозных традиций, а от самой природы человека, в коей заложено и революционное начало постоянного обновления. На этой же основе зиждется и вся великая литература, не только наша, но и всемирная, и это не так-то легко перечеркнуть атаками антиромана и поп-арта! Может быть, я здесь проявляю некоторую наивность или прекраснодушие, но у меня остается эта уверенность, хотя бы и от общения с молодыми, с учениками в институте, где ты тоже имеешь возможность проверять истинность и глубину современных тенденций. У молодых есть то, что обозначается общим понятием человечности, гуманизма. Им это в высшей степени свойственно. И сейчас, увлекаясь всякого рода протестом, они, скорее всего, протестуют против всех признаков нравственного вырождения, к которому внешне сами как бы и причастны. Вот я так смотрю на это дело. В целом это глубоко диалектический процесс. Об этом же говорил Креймер. Он сейчас много занимался молодежью, и у него такое ощущение, что мы на нее навешиваем лишнее, считая ее просто обожравшейся, бездумно обожравшейся веком в том смысле, что сервис ее испортил до мозга костей (а в сервис входит секс, порнография и т. д.), что все это стало их буднями, их сегодняшним днем, и они необратимы уже, они катятся в пропасть. Мне тоже кажется, что это неверное суждение. Тут очень многое еще и от протеста идет, от молодого протеста, который выражается сейчас вот в такого рода экстремистских загибах. Или я ошибаюсь, как тебе кажется?

Μ. И. Ромм. Нет, я как раз, когда говорил об этих самых загибах, в частности о спектакле «Волосы», я бы никак при этом не ставил знак равенства между всем, что неверно, и молодежью.

С. А. Герасимов. Да, с этим можно согласиться.

Μ. И. Ромм. Кстати, там, на этом спектакле, были в основном пожилые люди, а вовсе не молодежь. Билеты на него чрезвычайно дорогие, и молодежь не может его смотреть. Это как раз экстремистский спектакль для… в общем…

С. А. Герасимов. Для буржуазной элиты, для сытых людей.

Μ. И. Ромм. Во всяком случае, в значительной степени. Что касается молодежи, то все эти два месяца, что я провел во Франции и ФРГ, – это, конечно, очень немного, но я был только в университетских слоях, занимался только молодежью в возрасте от восемнадцати до двадцати двух лет, стараясь понять именно ее. На меня она произвела самое положительное впечатление. Сейчас она занялась учебой. В общем-то, когда начинаешь слушать конкретно и выяснять восемнадцать разных политических оттенков… Там, конечно, очень сложное положение. Маркузе, например, этот самый модный американский философ, опирается на молодежь как на основное, ну, что ли, бродило современного общества капиталистического. Он считает, что пролетариат чрезвычайно ассимилировался, что он уже успокоился, хорошо оплачивается и нереволюционен по природе.

С. А. Герасимов. Да, они так считают в порядке самоуспокоения.

Μ. И. Ромм. А кто же революционен? Молодежь? Но, позвольте, это переходный возраст, это не может быть классом, это связано с возрастом, эта молодежь превращается во взрослых людей. Во что же она превращается? Очень сложно все в мире!

15 сентября 1971 г.

Из неотправленного письма Μ. И. Ромма С. А. Герасимову

Дорогой Сережа!

После некоторого размышления я пришел к выводу, что книга должна иметь хотя бы видимость систематически изложенного учебника, что все же нужно очертить, точно определить скелет книги. Все-таки это должен быть учебник или нечто вроде, то есть своеобразный учебник, в котором должна быть изложена и сумма знаний тоже, иначе все это предприятие будет недостаточно оправданным, по-моему. Причем порядок изложения может быть каким угодно, мне все равно.

Какие главы я полагаю непременно необходимыми?

Первая глава, которую можно было бы назвать: кинематограф и его положение в современном мире.

Я считаю это необходимым, потому что мы должны как бы обосновать широту нашей программы и, следовательно, широту – отсутствие догматических правил. Очерк о разнообразии задач, которые встают перед кинематографом, и функциях, которые он выполняет, нужно как нашу, свою программу записать в точных формулировках. Кинематограф выполняет не только полезные, но и вредные функции. Он дает широкое, вещественное представление о жизни. Мы бы не знали, что такое Африка, Америка, слон, жираф, мы бы не знали, что такое хорошая автомобильная дорога, мы бы не знали без кинематографа своей собственной деревни, не знали бы очень многого. Современный зритель получает определенный багаж чисто зрительных впечатлений. Хроника его обогащает. Это относится и к телевидению тоже. Должны быть, кстати, главы: кинематограф и телевидение, кинематограф и театр.

Но кинематограф приносит и вред. Огромное количество мещанской продукции, проникнутой насквозь буржуазной идеологией, оказывает существенное влияние на наш собственный кинематограф, и если собрать то, чем мы кормим зрителя, и отбросить некоторые необязательные декларации, которые зритель пропускает мимо ушей, то окажется, что это пища недоброкачественная.

Но кинематограф воспитывает зрителя у нас, а за рубежом он уже перестал играть такую роль, потому что задача обособления кинематографа, его собственной активной позиции должна решаться с учетом того, что, в общем, сейчас