Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм
С. А. Герасимов. Люди неспособны уже воспринимать эту стремительную ежедневную одновременность гигантских событий, жизнь мелькает перед ними, как газетный лист, который появляется каждый день, и каждый день – новый, одно событие вытесняет другое.
Μ. И. Ромм. События французской революции, которые имели для людей XIX века такое большое значение, сейчас, наверное, промелькнули бы в ряду других событий.
С. А. Герасимов. Да, наверное, так… И от всех этих событий современный человек, стараясь в них не вникать, защищается равнодушием. И если говорить о кинематографе, то здесь должна быть…
Μ. И. Ромм. …нравственная идея.
С. А. Герасимов. Целью должен быть катарсис, очищение, потому что все же есть объективное добро, так же как и объективное зло, и путать здесь нельзя.
Μ. И. Ромм. Мы знаем мировой кинематограф по отборным фильмам, которые идут на кинофестивалях, а настоящий обыденный кинематограф на Западе, предназначенный не для кинофестиваля, а для зрителей, резко отличается по качеству от фестивальных картин. Это такой поток непристойности, которого я не ожидал и просто растерялся. Это проникает кругом, и за кинематограф нужно бороться молодым, причем бороться с большими препятствиями. В ФРГ кинематографа просто нет, они перешли на телевидение, потому что там есть хоть какая-то нравственная цензура, запрещен секс, а в кинематографе ни на что никаких запретов нет.
С. А. Герасимов. То же самое происходит в Японии. Программа Куросавы с его «Клубом четырех К» – спасти кинематограф! Раньше в Японии очень строго разделялся социальный кинематограф, кинематограф мысли и порнографический, а теперь все перемешалось. Я видел японский фильм о сексуальной революции с претензией на постановку социальных проблем – там такое, не приведи бог. И в американском кино то же самое: долго держалось, но и оно рухнуло в порнографию и одичание.
Μ. И. Ромм. В буржуазном кинематографе это произошло повсюду.
С. А. Герасимов. Да, и в театре. Я видел «Волосы», правда, только в Париже.
Μ. И. Ромм. Я тоже видел в Париже.
С. А. Герасимов. Свободный сюжет, чем хочешь начиняй, ползают голые по рядам и что угодно вытворяют. Так мне говорили, что этот спектакль в Париже все же несколько скромнее, чем на Бродвее.
Μ. И. Ромм. Во Франции скромнее, чем в Америке и в Германии.
С. А. Герасимов. Там грубее.
Μ. И. Ромм. Деловитее, у них характер эротики другой.
С. А. Герасимо. Можно было бы от этого отмахнуться, но это было бы неверно: это определенная линия, которая набирает силу, и от нее не отмахнешься.
Μ. И. Ромм. Но мы с тобой можем попасть в положение стариков, которых, мол, уже вопросы любви не интересуют. Меня спрашивал Кавалерович: а как относится Михаил Ромм к любви? Ну как я отношусь? У меня эта тема проходит в фильмах мельком не потому, что я плохо отношусь к ней, а я делал это сознательно, потому что думал – поважнее вещи есть. А сейчас я видел картину «Пять дней Клиши» – картина состоит из шести половых актов. Я бы не рискнул вслух рассказать сюжет. Все это еще притворяется каким-то прогрессивным.
С. А. Герасимов. А как же иначе? Модно. Кто делал эту картину?
Μ. И. Ромм. Это делал голландец в Париже. Заработал на этом кучу денег. Шло повсюду, где не запретила цензура.
Такие фильмы – показатель я не хочу сказать общего духовного оскудения, в современном мире существуют блистательные писатели, ученые, но рядом с ними существует и вот это; уровень массовой культуры невероятно низок. У нас в кинематографе, как мне кажется, наметилось известное расхождение между уровнем проката, режиссуры, известными профессиональными требованиями и зрителем. У нас как раз хорош зритель. Значит, давай установим позиции: что мы будем защищать в смысле кинематографа?
И еще вот что: человек, как известно, чудо природы, венец ее создания. На одной из миллиардов безжизненных планет появилось такое чудо: человек. Десятилетний мальчик с его жаждой восприятия мира, открытостью к добру, быстротой реакций – действительно чудо природы. Двадцать тысяч лет назад человек создал фрески на скалах, изумительные по красоте. Я всегда думаю, когда их вижу: каков же был тогда человек, если было такое изящное, благородное искусство, как эти фрески?
Но когда это чудо собирается в массу, будь то фашизм или маоизм, – это страшно. Я наблюдал концерт роллингстонов – это было что-то немыслимое. Сами эти ребята – милые парни, и песенки у них очень милые, в них нет ничего особенно вызывающего, но степень возбуждения толпы на концерте была невероятна. Выли, рыдали, бились в истерике, били себя в грудь – все это производило впечатление кошмара. Значит, появилось новое явление на базе переполнения городов, рекламы с ее однотипным давлением, авто, печати, радио, телевидения – масса стала более опасной. Пятьдесят умных людей, собравшихся вместе, представляют собой зачастую опасное существо. Этим стали пользоваться разные люди не в самых лучших целях. Я говорю об этом со своими учениками, я стараюсь, чтобы они поняли: надо найти место кинематографа в этом чрезвычайно сложном мире. Им предстоит нелегкая задача найти свое место и место их страны в мире. Что ты думаешь об этом?
С. А. Герасимов. Мы не можем предугадать сейчас, как будет дальше развиваться этот процесс, но развивается он с невероятной быстротой. Несколько еретических мыслей в связи с тем, что ты сейчас сказал. Та же мысль всегда обнадеживала и меня; человек, рассчитанный природой, по-видимому, на нечто большее, чем просто пожирать и размножаться, очень давно уже заявил о себе как о духовной субстанции, он может многое, кроме выполнения своих животных функций. Но в нашем веке помимо огромных социальных и научно-технических преобразований очень много произошло опасных и сейчас еще нами не учтенных изменений в массовой и индивидуальной психологии человека.
Прежде всего это, конечно, огромное влияние моды, которая приобретает сейчас характер полного диктата, в которую и мы с тобой, как люди уже достаточно зрелые, тоже должны попадать, иначе мы окажемся как бы даже и вне своего времени и пространства, и со всем этим приходится считаться.
Вот был разговор по этому поводу, скажем,
