Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц
– Ну, история!
Несмотря на роль менеджера всей Авнюгской узкоколейки, Петрович сам чинил и водил тепловозы. Вот и на этот раз он спрашивает, все ли на борту, и дает ходу. Каким вдруг все становится упорядоченным и гармоничным! Вот ветка в депо, вот то самое первое болото, которое зимой заносит метель, и тогда Петрович выезжает таранить переметы старым деревянным снегоочистителем. Не прочистишь вовремя – беда! Всякое бывало…
Теперь, летним днем, болото покрыто мириадами белых пятен – цветет пушица. Дальше – снова лес, а та самая речка с темной водой оказывается Мармажом, который железная дорога пересекает по высокой насыпи. Укреплять ее – отдельная головная боль; для этого на хозяйственной платформе везут кучу песка с камнями. Зимовье перед резким поворотом отмечает место, где раньше уходила далеко в лес хозяйственная часть узкоколейки. Затем – брутально сложенный мост через вторую лесную речку, Кестваж. О, эти финно-угорские названия, простирающиеся мелодичной симфонией по всему Русскому Северу!
Вот и второе болото, тоже охваченное белым пламенем, и вновь нас встречает яркое закатное солнце, сверкающее в еще не высохших каплях после летнего дождя. Наконец – станция: домик с инвентарем, гаражи для дрезин, горка для завоза автомобилей на ж/д платформу. Все вдруг становится таким логичным и… родным, что ли?
В пути на Сойгу. Фото Антона Винокурова
Чем нас встречает малый остров, когда не нужно никуда спешить? Вот бывший детский сад, где Валентина с дочкой Петровича накормят ухой, котлетами и нежнейшими пирожками с брусникой. Вот магазин, который отворят по запросу (запросы обычно касаются пивного раздолья). Вот деревянный мост, под которым задорно журчит густая вода Сойги, вдоль ее берега ютятся несколько банных домиков. На другом берегу – ряды типовых каркасных домов, а за ними – стена соснового леса. Песчаная дорога разветвляется: туда – дом Валентины, там – баня, а еще в стороне мы тоже ночевали в домике с печкой и скрипучими половицами. Куда ни пойдешь – все знакомое. Есть на просторах малого острова несколько автомобилей, заточённых в границах бездорожья Поперечки. Без номеров, подвозящие к нашему пикнику на берегу озера свежую рыбу, чай и дрова. Словом, все пребывание в Сойге нас окружало нескончаемое желание поделиться этим особенным миром, подать его так, чтобы у гостей оставалось только физическое и душевное блаженство, квинтэссенцией которого становятся посиделки на крыльце с видом на закатную акварель, расстилавшуюся над селом. За этим катарсисом всегда стояли открытые душой Петрович, Валентина и староста.
– А еще можем на дальние озера съездить! У нас их здесь семнадцать штук. Там рыбку наловим, уху сварим.
Затем я предложил Петровичу делиться своим уникальным опытом менеджера узкоколейки, и так туристы начали укладывать новые шпалы и управлять дрезиной. Мы отточили программу и уже обсуждали, как бы соорудить в Сойге красивую пассажирскую платформу и обустроить детский сад под гостевой дом.
Во всей этой истории я чувствовал необходимость соблюдать невидимую грань, за которой развитие туризма начинает наносить непоправимый вред аутентичности и искренности происходящего. В какой-то момент, когда число приезжающих выходит из-под контроля, местные нащупывают струнки, за которые нужно дергать для извлечения прибыли. И никто не вправе их осуждать: если какой-нибудь музей или мастер-класс приносят больше денег, чем мучительный сбор брусники, то выбор в пользу более легкого рубля очевиден. Но масштабирование и коммерциализация напрочь убивают первозданную магию малых островов, их пронзительную подлинность и духовный супрематизм, какого не найти на «материке». А щедрое гостеприимство и бессребреничество местных жителей – не просто естественная часть этих качеств, а истинный источник того, что притягивает сюда людей.
Сойга
Каждый наш отъезд из Поперечки заканчивался крепкими объятиями всех со всеми. И тогда в душе моей разгоралась бесконечная радость: за Петровича и его команду – за то, что поделились своим сокровенным и, надеюсь, почувствовали себя нужными, и за приехавших издалека москвичей – за то, что прониклись этим особенным, ни на что не похожим опытом. А вдруг кто-то из них понял для себя что-то важное, созерцая водную гладь озера из-под сени кедровой рощи?
P. S. В начале 2024 года после долгих тяжб с руководством Верхнетоемского района Борис Петрович был вынужден сдать узкоколейную дорогу администрации и отойти от дел. Однако уже летом он вновь стал возить пассажиров до Поперечки.
Заключение
Я снова стою у берега Северной Двины в Котласе. За мной – подкрашенный вокзал; уже нет старого киоска с разливным квасом, а от речного вокзала давно не отчаливают пароходы с художниками на борту. Зато есть супермаркеты, скучающие охранники и типовая фотооглобля «Я люблю Котлас». Передо мной все та же ширь Северной Двины. Смотришь – и представляешь себя птицей, парящей над теми самыми «малыми островами».
Вдруг меня осеняет печальное осознание: всех их объединяет не только магическая атмосфера, но и обреченность на угасание, каковы бы ни были его причины – будь то демографический отток или расползание глобализации. И в этом состоит трагическая дилемма нашего времени. С одной стороны, приход асфальтовых дорог, супермаркетов и быстрого интернета считается благом. С другой стороны, получив все это, «острова» утрачивают свою суть. Много ли туристов поедет в Поперечку без узкоколейки и консервирующей самобытность изоляции? Какой уникальный опыт можно будет получить в таком месте?
Почему же нам так важны эти «малые острова»? Зачем ехать за тысячу километров в край комаров и деревенских туалетов? Лес с озером есть и в Подмосковье – сел в машину, заехал за шашлыком в супермаркет да и поехал. Но даже сто лет назад к «островам» и загадочной Берендеевой чаще тянулись Верещагин, Билибин и Пришвин.
Мне кажется, дело в том, что нам остро не хватает прочного духовного фундамента, на котором когда-то держалась народная культура. Мы прошли через десятилетия, когда связь поколений была нарушена – сначала в советское время, теперь в эпоху безудержного потребления, лишенного внутреннего смысла. Но где-то в глубине души по-прежнему живет тяга к более осмысленной жизни, которая зиждется на испытанных веками ценностях.
«Малые острова» – Сойга, Калач, Цивозеро – остаются тлеющими очагами этих ценностей. Часто они уже просто немые свидетели других эпох, но даже одного прикосновения к трехсотлетнему дереву цивозерской колокольни достаточно, чтобы… что-то почувствовать.
Возможно, в этом изъеденном солнцем и ветром срубе эхом откликаются позабытые добродетели: кротость и трудолюбие, готовность к жертве ради других, уважение к природе и, наконец, крепкая любовь – к Богу, семье, соседям и через это – к самому себе. Исчезнут «малые острова» – и что тогда станет с нами?
Вернутся
