Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц
Другой калязинский молох – застывшая в ожидании лучшей жизни фабрика валенок. Если в Поречье остались все богатства, нажитые на продаже шерстяных изделий, но не само производство, то в Калязине все было ровно наоборот. В безликом промышленном здании на окраине города застыли запыленные станки, которые вдруг оживали по мановению руки главного инженера. Сотрясались завалявшиеся клочья шерсти, растягивался забытый на годы валенок – и вдруг все замирало, оставляя в воздухе оседающую пыль и звонкую тишину.
Калязинские валенки упоминаются на страницах монографии Ленина «Развитие капитализма в России»: «Именно этот уезд – гнездо “кустарей”–валяльщиков; их выходит из этого уезда до 3000 чел. <…> образуя “громадный рабочий рынок шерстобитов и валяльщиков”».
Несколько лет назад все станки вывезли из валяльного завода на металлолом, поставив точку в некогда процветающем ремесле.
Приехав в Калязин и отдав честь городской элите, Дюма участвовал в знаменательной церемонии посадки на пароход, куда вместе с ним устремились чуть ли не все местные офицеры и гарнизонный оркестр. Писателя ждал целый круиз по Волге до самой Астрахани. Наше же отправление из Калязина куда скромнее: у платформы стоит тепловоз с вагоном, здесь же – пряничный домик станционного буфета, на прилавке которого уютно развалился рыжий кот. Кажется, буфет этот создан здесь исключительно для поддержания душевности, ибо сколько заработаешь на продаже пива и чипсов для пассажиров трех-четырех поездов в день?
Тепловоз дает протяжный гудок, и мы выезжаем по стрелкам на угличскую линию. Первые ее километры лежат на деревянных шпалах, между которыми уютно колосится железнодорожная растительность. Под стук колес вновь проезжаем по железобетонному мосту: справа – колосс-антенна, слева – затопленная колокольня, а прямо, вы уже наверняка запомнили, – та самая Свистуха и 5-й километр с соловьями. Дальше – лес, лес и лес до самого Углича. Несколько раз поезд сделает остановки в духе Савеловской глухомани – у еле заметной платформы с греющим душу названием навроде Кулишек. Наконец он торжественно въезжает на простор станции Углич, спрятанной на малоприметной улице вдали от центра города. Приехать сюда на поезде – нетуристическая экзотика. Ну а дальше можно пройтись до того самого «угла» – изгиба Волги – и гордо шагать по нескончаемой набережной от ГЭС до маслосырзавода, где родился на свет знаменитый «Угличский» сыр.
Если Калязин мог стать узловой станцией всея южной Савеловской глухомани, то Углич – промежуточным пунктом на железной дороге в Рыбинск, до которого оставалось около 80 километров, или час-полтора хода поезда. Проект ветки от Калязина до Рыбинска был разработан еще в царское время, но рельсы до Углича дотянули только в 1937 году – для обеспечения строительства Угличской ГЭС. Логичного же продолжения линия так и не получила, и Углич остался еле действующей тупиковой станцией. Удивительный ночной поезд Москва – Рыбинск приходит сюда в третьем часу ночи и стоит почти час – этого времени хватило бы, чтобы преодолеть почти все оставшееся расстояние до конечной станции. Но прямой и быстрый путь не в духе Савеловской глухомани. Поэтому тепловоз разворачивается и увозит вагоны со спящими пассажирами в обратную сторону, чтобы еще шесть часов катать их по разным весям.
Мы отправляемся в одном из этих вагонов обратно в Калязин и дальше, по уже знакомому треугольнику, в сторону столицы всего региона – поселка Сонково.
Сонковское утро
Величественная Волга! Поезд взбирается на могучую насыпь, чтобы открыть взору широкий размах речной долины. В лучах солнца серебрится синяя вода, где-то внизу маячат фигурки рыбаков и проходящее судно – баржа ли с песком или трехпалубный белоснежный красавец-теплоход. Можно долго спорить о судьбе исчезнувших под водой городов – Мологи и Корчева, но внушительного величия у разлившейся по воле гидроэнергетиков реки не отнять.
Под эти мысли мы уже рассекаем поля и перелески левого берега и вскоре притормаживаем, чтобы остановиться у высокой платформы станции Кашин. Монументальный вокзал брежневской эпохи контрастирует с поросшими одуванчиками боковыми путями, которые ведут к свежепокрашенной исторической водонапорной башне и уютному домику стрелочного поста. Хочется остаться зависать уже в этом великолепии, но все же стоит «выйти в город» – через несколько кварталов лежит один из самых живописных и харизматичных уголков Савеловской глухомани.
Первую слагающую атмосферности Кашина заложила вялотекущая речка Кашинка, выписывающая в центре города натуральную фигуру сердца. Кашинка имеет крутые берега и зарастающее дно (что буквально и означает ее название). Через ее воды перекинуты деревянные лавы – пешеходные мосты со съемным на время ледохода верхом. Лавами с фигурками местных жителей можно полюбоваться сверху, а затем спуститься на сам мост и наблюдать, как вода обтекает густые придонные заросли, из которых то и дело выныривают довольные уловом утки.
Второй основой кашинской пышности – уже с архитектурно-исторической стороны – не одно столетие остается специализация на крепких спиртных напитках, по-простому – кашинских винах. На производстве водки разбогатела не одна династия кашинских купцов, однако спорное дело жизни не мешало успешным предпринимателям щедро жертвовать на строительство храмов. В итоге на несколько тысяч жителей в городе было построено больше двадцати церквей и три монастыря. Салтыков-Щедрин посвятил кашинским винам из чихиря целое разоблачение, но фирменный магазин местного ликеро-водочного завода и по сей день легко собирает очередь из желающих взять «Вереск» (брусничную настойку) или «Философский пунш» (даже не спрашивайте). А за углом, в магазине «Сластена», красуется целая россыпь сложносочиненных сладостей. И над всей этой торговой суетой словно парит белоснежный кафедральный Воскресенский собор с богатым барочным убранством и высоченной колокольней с итальянскими часами. Конечно, колокольня выстроена на средства самого главного виноторговца города – купца Терликова.
На другом берегу Кашинки раскинулся местный курорт минеральных вод – как антитеза ликеро-водочному сердцу города. Днем из типового серого рупора на столбе играет радио, а отдыхающие стягиваются к бюветам со своими кружками. Незнакомцу легко заблудиться в лесных аллеях санатория, и тогда волей-неволей вспоминаются герои «Волшебной горы» Томаса Манна. «Время – иллюзия, его течение в формах причинности и последовательности – лишь восприятие наших органов чувств, особым образом построенных, истинное же бытие вещей – это неподвижное “теперь”».
Такое безвременье задолго до появления бюветов нашел для себя в Кашине средневековый шведский принц Густав Эрикссон Ваза (будто собравший хрестоматийные шведские имена воедино). Изгнанный из Швеции и скитавшийся по Европе, он обрел славу и деньги в России, но затем словил звездную болезнь, кутил и буянил, попал в немилость и здесь, за что был сослан в Кашин, где и провел остаток жизни в делириумном забвении, о чем и свидетельствует малозаметный камень у
