Российский колокол № 2 (51) 2025 - Литературно-художественный журнал

улицы, проступали в памяти через какую-то неясную пелену, выплывали нечёткими очертаниями откуда-то из глубины, как из тумана. Сквозь этот туман размыто проступал в памяти её разрушенный дом.

В беспамятстве стояла она, не чувствуя себя. Не в силах оторвать взгляд от этой страшной воронки. Где ещё недавно был их дом, были её родители. Где они её ждали. Где она ещё сегодня видела в окне маму. В последний раз.

Нестерпимая боль, страх, отчаяние и горечь страшнее любой авиабомбы обрушились тогда на неё. Казалось, что не сможет она вынести всё это. От навалившегося горя в тот момент у неё не было даже сил заплакать.

Она потеряла сознание. Наверное, упала. Пришла в себя в подвале бомбоубежища соседского дома, куда её, видимо, принесли. Ольга плохо помнила, как она потом вышла из бомбоубежища, как брела в этом тумане по разрушенному городу, уже ночью. Бомбёжка прекратилась, в небе над городом тут и там устремлялись вверх осветительные ракеты. Хотя от огня вокруг было светло как днём. Ольге постоянно попадались по пути какие-то люди, многие были окровавлены и брели, пошатываясь и поддерживая друг друга. Слышались крики и плач, особенно пронзительно звучал детский плач. В развалинах домов копошились люди. Многие искали своих близких. Дети искали родителей, родители искали детей.

Она не помнила, откуда взялся водитель, который утром привёз их в город. Каким-то чудом его машина уцелела. Он о чём-то спрашивал её. Тряс за плечи. Она что-то отвечала. Он обнял её, крепко прижав к себе, гладил по голове, шептал что-то, утешая. Она помнила резкий запах пота и крупные слёзы, которые скатывались по его небритым и чёрным от сажи щекам.

Потом они долго ехали в машине. Сильно трясло. Она никак не могла сообразить, то ли это её трясло, то ли машину на ухабах. Она проваливалась в забытьё, потом снова приходила в себя. Водитель постоянно что-то говорил и поил крепким чаем из термоса.

Они проезжали какие-то селения, много петляли. Из разрозненных обрывков она помнила, как он часто повторял, что по городу «не проехать», что он видел, как взорвались от жара бензобаки у двух пожарных машин в Сталинграде, когда они ехали тушить пожары на улицах.

Бойцы противовоздушной обороны Сталинграда и пожарные делали в этот день всё возможное и невозможное, очень часто – ценой своей жизни, чтобы спасти как можно больше людей. Тушили огонь, растаскивали горящие крыши домов. Извлекали людей из-под обломков. Но от постоянных сотрясений и сильного перегрева воздуха поднялся ураганный ветер, который разносил по городу пожар с небывалой силой и скоростью. От этого казалось, что горит всё вокруг и само небо полыхает огнём.

В какие-то моменты, приходя в себя, Ольга слышала, как водитель говорит, что опять надо что-то объезжать, потому что вдали виднеются танки и он не знает, чьи это танки, свои или немецкие. Было много ещё всего, что совсем ей не запомнилось и слилось в какую-то пёструю и причудливую смесь. Наконец Ольга смутно поняла, что они приехали в госпиталь, где она снова лишилась чувств, погрузившись в вязкий, обволакивающий со всех сторон туман, в горячее и беспокойное забытьё, в бред.

В этом бреду Ольге мерещилось, что она стоит посередине своей комнаты, занимая собой, всем телом, всё её пространство. В квартире нестерпимо жарко. Но это только вверху, а внизу ноги засыпает снегом и холод иглами проникает под кожу. Ей тесно, очень трудно дышать, потому что она начинает расти, увеличиваться, заполняя собой всю квартиру. Она всё растёт и растёт. Стены начинают трещать и разваливаться. Она заполнила собой весь дом. Ольга пытается быстро перекладывать кирпичи, плиты и брёвна сверху вниз, чтобы дом не упал. Но дом рушится, и она летит сквозь дым и пламя вверх, в небо. Знакомые голоса зовут её, но слов не получается разобрать. Огромные чёрные с жёлтым брюхом птицы со стеклянными глазами спускаются с неба, пытаются схватить её.

Ей страшно, она летит от этих птиц вниз, во двор, чтобы спрятаться в выкопанную там траншею. Она спряталась. Как жёстко и неудобно лежать на земле, забившись в щель. Но заботливые мамины руки подкладывают ей под голову подушку, укрывают её одеялом, гладят по голове.

– Мама, мамочка, – шепчет Ольга, – не бросай меня, мне страшно. И холодно. И жарко…

– Что ты, доченька, – звучит родной голос, – мы с папой всегда будем рядом и никогда тебя не бросим.

Оля крепко закрывает глаза и спит.

Как сильно дует ветер, невозможно устоять. Он так и норовит сбить её с ног. Оля открывает глаза и видит, что стоит на самой вершине высокой горы. Гора очень тонкая и похожа на высоченную парашютную вышку. Ветер раскачивает верхушку этой горы, и она качается, высоко нависая над дымящимся далеко внизу, горящим городом. Рядом, прямо в воздухе, стоят мама и папа и улыбаются ей. За ними виднеются ещё люди, но Оле они незнакомы.

Оля обращается к папе:

– Пап, а что это за гора? Я её в первый раз вижу. Откуда она взялась? Никогда над Сталинградом не было никакой горы.

– Ты просто никогда её не замечала, – отвечает за папу мама, – она всегда была скрыта облаками.

Ветер становится всё сильней. Как трудно удержаться на верхушке этой горы! Ветер словно размывает яростными своими потоками всех, кто был с ней сейчас рядом. Исчезают, расплываясь, люди. Начинают растворяться в воздухе её родители.

– Возвращайся и живи, – шепчет ей папа.

Он быстро говорит что-то ещё. Оля слышит, понимает его, но после каждого сказанного папой слова сразу забывает всё, что он сказал. Помнит только, что это очень важно и в этом кроются все причины, почему ей надо возвращаться.

Ольга, зажмурившись, прыгает вниз. Она летит не прямо, а кругами, по спирали, и по мере приближения к земле всё тяжелее и тяжелее становится её тело. Сейчас она ударится о землю!

Ольга вздрогнула и открыла глаза. Тёмная комната. Она лежит на кровати. Мокрая подушка. В дальнем углу по тоненькой полоске пробивающегося света угадывается дверь. Пахнет так, как может пахнуть только в госпитале…

Память медленно возвращается к ней, а вместе с ней приходят горечь и слёзы. Но есть ещё что-то, что зреет и крепнет в её сознании. Вытирая о подушку слёзы, Ольга тихо шепчет себе:

– Ты будешь идти дальше. Есть то, ради чего стоит жить.

Их главный врач Степан Ильич рассказывал ей потом, что она два дня пролежала в беспамятстве в палате, куда её сразу определили по возвращении в госпиталь. Степан Ильич был седой, в возрасте уже мужчина, с короткой, клинышком, «интеллигентской» бородкой, совсем как на картинках в книжках, где изображали врачей, и с красными, усталыми от постоянного недосыпа глазами.

Все эти два дня у неё держалась высокая температура, она была в жару и бредила. Он сказал, что уже серьёзно начинал опасаться за её жизнь или, по крайней мере, за рассудок. Но, с его слов, «молодой и крепкий организм и твёрдый ум взяли в итоге верх над серьёзным нервным недугом».

Ольга поправилась и пришла в себя. Она попросила оставить её в госпитале, чтобы продолжить здесь работать.

Потом она узнала, что бомбардировки Сталинграда продолжились и на следующий день, и далее и что они были не менее ужасны, чем 23 августа. Каждое утро фашистские бомбардировщики вылетали группами и накатывались сверху на город волнами в составе эскадрильи с определёнными интервалами порядка пятнадцати-тридцати минут. И ночью город не оставляли в покое. Ночами Сталинград бомбили одиночные самолёты, летавшие с большим временным интервалом.

С полуночи 25 августа в городе ввели осадное положение и особый порядок. Его нарушение каралось очень сурово, вплоть до расстрела. В постановлении Сталинградского городского комитета обороны, распространённом среди жителей города, значилось: «Лиц, занимающихся мародёрством, грабежами, расстреливать на месте преступления без суда и следствия. Всех злостных нарушителей порядка и безопасности в городе предавать суду военного трибунала».

В течение пяти дней, с 23 по 27 августа, более пятисот фашистских самолётов сделали около десяти тысяч вылетов, неся с собой горе, смерть и разрушения.