Журнал «Юность» №07/2025 - Литературно-художественный журнал

вида я заметила, что Диана смотрит в окно. Она задумчиво ковыряла заусенец на большом пальце, и я решила быть честной с ней, но все же – не до конца. Каждая мама фигуристки обязана стать реалистом и помнить, что лед – это не навсегда, а отрывать примерзшие конечности от него очень и очень больно. Об этом тоже говорили в раздевалках – что-то эти женщины точно знали лучше меня.

– Дочь, а зачем тогда бросать?

Диана перестала ковырять заусенец, а я всмотрелась в указатели: до поворота на Видное оставалось два километра.

Адрес, по которому проживало платье номер три, оказался старым таунхаусом, каких в Подмосковье я никогда не встречала. Красный советский кирпич и мещанский садик с кустами роз и тонкими яблонями. Под калиткой непутевая ершистая елка уткнулась ветками в забор. Все было картонное, ненастоящее: толкни пальцем – и развалится, как декорации на съемочной площадке, в которые веришь, если на них смотреть через камеру. Мы поднялись на веранду, заставленную рассадой, и я позвонила в дверь. Диана все еще оглядывалась на садик с яблонями и розами (так ей все это было непривычно после нашей квартиры в безликой роте новостроек!), когда на пороге появилась дама, смутно похожая на свой дом: платье в горошек, платочек повязан на шее на манер пионерского галстука, а поверх всей этой ностальгии по шестидесятым накинут расшитый китайский халат тончайшего шелка.

– Пардон, – присвистнула дама, и свисту этому позавидовал бы даже красный советский кирпич, летящий с крыши. – Я только зашла, с этими головорезами разве переодеться?

И не успела она запахнуть халат, как на веранду из-под ее руки высыпала тройка мальчишек – все на одно лицо. Они стали о чем-то спорить, а потом уперлись тремя парами глаз в Диану и замолчали, притихли.

– Я – Вениамин, старший тут, – важно выступил вперед один из парней и протянул Диане ладонь.

Диана замерла, я тоже. Погоня за платьем давно превратилась в сюр, которому для полного счастья не хватало драматического финала: сейчас эта тетушка скажет, что продает платье и коньки в надежде покрыть долги, и, вообще, дом тоже заложен давно, а они – банкроты, потому что в новые времена манеры и родовитость никто не ценит.

Я подтолкнула Диану. Она пожала руку Вениамину и сорвала невидимый предохранитель: мальчишки снова загалдели.

– Диана. Фигуристка, – сказала Диана, подумав, и я заметила, как дама в дверях улыбнулась.

– Что же вы на пороге… Пойдемте, пойдемте, милости просим! – засуетилась дама, полы халата заметались по паркету, и мы проследовали за ней. – А ну марш в дом! – прикрикнула она на своих мальчишек менее милостиво. – Вот шпана, а!

Дама усадила нас пить чай, а сама завалила Диану вопросами. Диана еле успевала уминать предложенный ей зефир и горький шоколад («Я-то знаю, что фигуристам можно!» – изрекла дама), обжигалась горячим индийским чаем, но на вопросы отвечала резво, и сколько катается, помнила безошибочно, и какие прыжки уже знает, и сколько оборотов «сидит в волчке». Дама подливала кипяток и все спрашивала и спрашивала, а я смотрела на дочь и не замечала, что мышцы щек у меня начало ломить от улыбки и гордости.

– Ну так, платье, – сказала хозяйка наконец и вышла из кухни.

Вернулась назад она с легким куском ткани, сверкающим, невесомым, как тройной аксель в исполнении Валиевой.

– Вот оно, последнее осталось, все распродала, доче уже и не надо. – Она снова засуетилась, широкие рукава халата вздрогнули, или мне так показалось.

Диана привстала со стула и протянула руки к платью. Завороженная, дочь смотрела на него и не могла оторваться.

– Сначала руки – мыть! – отрезала дама и выпроводила Диану в ванную комнату.

«Сразу видно, мать четверых», – подумала я.

– Стразы тут «Прециоза», чешские, лучше всяких «Сваровски», никогда разницы не заметите, – продолжила рассказывать дама, расправляя нежную белую юбку с переходом в лиловый. – Ткань, видите, выкрашена, на заказ шили, где весь «Хрустальный» шьет, знаете?

Я мучительно пыталась вспомнить из своего «раздевалочного словаря мам» хоть что-нибудь про чешские стразы «Прециоза».

– Почему продаете? – буднично спросила я, чтобы хоть как-то поддержать беседу.

Дама резко замолчала.

– Я сейчас все продаю, – заявила она.

Я не стала больше задавать вопросов. Диана вышла из ванной и направилась в гардеробную на примерку. Платье село идеально: на ключицу легла нить искусственного ожерелья из страз, и Диана закружилась по просторной гардеробной комнате.

– Ну, принцесса, принцесса Диана! – смеялась дама, но теперь в этом смехе я ощутила нотку зависти, а еще – хруст перемороженного льда, который я успела выучить за время, проведенное на катке, и такую тоску, в которую нельзя заглядывать – утонешь, и не спасут.

Я спросила, где уборная, побоявшись, что в этом доме слово туалет – ругательное, и когда проходила мимо камина, зацепила взглядом рамку с фотографией: на фото мужчина, присев на одно колено, обнимал за плечи маленькую девочку в коньках, в бело-лиловом платье. Я остановилась, не дойдя до туалета. Угол рамки обвивала широкая атласная лента. Черная.

На автомате я преодолела череду коридоров и вернулась в гардеробную. Диана отказывалась снимать платье, дама умоляла подумать. Я почти силой стянула с дочери тугой, крепко сшитый купальник и заставила одеться в свое. Дама бежала за нами до двери. Я не хотела оборачиваться, клубок черствых ниток – жалости, злобы, страха – подступил к горлу.

– Возьмите так, я его видеть не могу! – взмолилась дама. – Оно ничего плохого ей не сделает, зла не причинит!

Хозяйка дома заикалась, бросала косые взгляды на портреты на стенах: ее муж и дочь смотрели с фотографий осуждающе.

И тут я сдалась. Вытащила из кошелька деньги, заготовленные на платье, положила на туалетный стол в прихожей. Потянула из рук дамы белую ткань и прямо так, без чехла, вынесла платье к машине. Диана просияла. Я закинула платье на заднее сиденье в какой-то пакет. Обратно ехали в тишине.

– Мам, а что такое пре-ци… пре-ци… прециоза?! – наконец выговорила Диана.

Я помолчала, а потом решила сказать правду, но не такую, как на пути сюда, а настоящую правду.

– Это когда тебе кажется, что стразы – «Сваровски», и блестят они, как «Сваровски», и все у них… – Я выдержала паузу. – Намного красивее, чем у других. А потом присмотришься, а стразы на платье – «Прециоза».

– И у меня «Прециоза» теперь? – разочарованно протянула дочь.

– Нет. – Тут я спохватилась, что снова лгу во благо. – У тебя – «Сваровски».

Мы выехали из Видного, солнце в зените слепило, и я, разморенная его жадными лучами, устало всматривалась в