Антон Лукинский - Становление и развитие института государственной защиты (Историко-правовое исследование)

Ознакомительный фрагмент

Это направлении государственной политики получило свое развитие с развитием судебной системы. Так, в Новгородской судной грамоте предусматривалась ответственность за «наведение наводок», то есть за провокацию нападения толпы непосредственно на судей или на иных участников суда[10]. В другом понимании [11] данный термин трактуется как «клеветать, дискредитировать». Принимая во внимание оба толкования можно, однако, сделать вывод, что в данных источниках речь идет о неком обособлении судей и иных участников суда, а именно подходах к развитию особого статуса лиц, принимающих участие в отправлении правосудия.

Новгородская судная грамота прямо устанавливает правовое обособление участников уголовного судопроизводства, определяя в статьях 1–4[12] лиц, наделяемых правом отправления правосудия (архиепископ Новгорода, посадник, тиун, тысяцкий), а также закрепляя в статьях 19, 22, 23[13] положения о свидетелях, налагая (статья 36[14]) запрет на досудебную расправу над лицом, обвиняемым в совершении наиболее тяжких преступлений.

Обособление участников уголовного судопроизводства содержится в положениях (ст. ст. 20–26) Псковской судной грамоты[15]. Значимыми для изучения условий зарождения института государственной защиты представляются и положения нормы (ст. ст. 58, 111[16]), направленной на обеспечение порядка в помещении, в котором производится суд, посредством которой в какой-то степени обеспечивалась и безопасность участников судопроизводства.

В судебнике 1497 года[17] определялся круг лиц, наделяемых правом отправления правосудия. Так, члены Боярской Думы, занимавшие высшие придворные должности фактически исполняли обязанности судей. В целях же ограничения судебных прав бояр и необходимости ведения судопроизводства к боярскому суду допускались представители иных сословий – дьяки.

К элементам обособления статуса судьи можно отнести практику запрета на получение посулов за производство суда. Термин посул, как отмечают исследователи, имеет два значения. И, хотя, первоначально посул не являлся взяткой в современном понимании этого слова, а платой за проявление судьей прилежания в разборе дела, подобные запреты стали нормой. Таким образом, можно заключить, что усилия законодателя, направленные на нормативное регламентирование деятельности конкретных должностных лиц свидетельствуют о высокой степени заинтересованности государства в четком и единообразном подходе к реализации его функций посредством регулирования деятельности указанной категории лиц.

К специфическим условиям развития российской государственности следует отнести и обычай, когда в судебном разбирательстве принимали участие представители общины, так называемые лучшие или добрые люди, представлявшие население не по выбору, а по своему положению в местном обществе. Обычай говорит о том, что статус судьи был еще недостаточно высок. Присутствовавшие на суде лучшие люди контролировали суд кормленщиков, ограничивали их произвол, в том числе при рассмотрении наиболее важных и опасных для безопасности государства дел (ст. ст. 1, 33, 38, 43, 65, 67).[18]

Рассматривая вопросы генезиса института государственной защиты необходимо проследить и трансформацию статуса других участников судопроизводства. Так, обособление свидетеля как самостоятельного участника уголовного судопроизводства было связано с тем, что послушество[19] на Руси признавалось бесспорным видом доказательства, что в свою очередь обуславливало необходимость урегулирования участия свидетеля в суде. Известно, что послухами могли быть все граждане, в том числе и холопы, что предопределяло расширение правосубъектности, однако, для дачи показаний принималась во внимание лишь личная непричастность к делу и в судебной практике были известны случаи отвода послухов ввиду их заинтересованности в разрешении тяжбы. Таким образом, установление ответственности за лжесвидетельство и неявку свидетелей также указывает на обособление статуса участника судопроизводства (ст. ст. 8, 48–50)[20]. Возникновение юридической ответственности позволяет говорить о повышении правового статуса данной категории лиц.

Очевидно, что специальное понятие «государский убойца» (ст. 9)[21] и установление смертной казни для лиц, совершивших это деяние, не является аналогом убийцы судьи, а тем более иного участника судопроизводства, однако, использование сравнительно-исторического анализа позволяет с высокой степенью вероятности выдвинуть предположение о существовании особых объектов, которые не были зафиксированы законодателем в самом Судебнике, однако в московском праве конца XV века были хорошо известны.[22]

Изучая Судебник 1550 года, представляется немаловажным выделить нововведения напрямую связанные с повышением статуса и обеспечением безопасности отдельных участников судебных разбирательств. Так, ст. ст. 2–5[23] впервые в законодательстве отграничивают судебную ошибку от преступления по должности, наказуемого в зависимости от ранга должностного лица, ст. ст. 6–7[24] также впервые вводится наказание за ложное обвинение должностных лиц в неправосудии и предоставляется право на обращение с челобитными в вышестоящую инстанцию.

Кроме того в ст. 6 предусматривается ответственность за ложное обвинение судей в умышленном неправосудии. Интересно отметить, что ябедничество наказывалось строже, чем умышленное неправосудие.

Первые попытки нормативного закрепления обеспечения каких-либо мер безопасности свидетеля прослеживаются в статье 17[25], которая помимо разрешения сторонам и послухам при определенных условиях выставлять вместо себя наемного бойца для участия в судебном поединке, предусматривала также, что замена послуха наймитом допускалась лишь в том случае, когда послух будет увечен «безхитростно». Можно предположить, что данная новелла была ответом на незаконные действия сторон, пытавшихся обеспечить свои интересы за счет противопоставления послуху более сильного в физическом отношении наймита.

Важными для настоящего исследования представляются и некоторые положения Соборного уложения 1649 года[26], в котором, в частности, также закреплены нормы о беспристрастном разрешении судебных дел (ст. ст. 1, 3, 5 главы Х, ст. 7 главы XXI)[27], повышении ответственности судьи и прочих должностных лиц, участвующих в отправлении правосудия (ст. ст. 6–9, 15–17 главы Х)[28]. Интерес представляют также положения статей 105–107 главы Х[29], в соответствии с которыми предусматривалась ответственность за жизнь судьи, за нарушение порядка в суде, оскорбление суда и судьи.

Особый интерес представляет 133 статья Х главы[30], в соответствии с которой предусматривалась повышенная уголовно-правовая защита лица, которому грозили убийством. Какие бы то ни было меры, направленные на обеспечение безопасности такого лица не принимались, данная норма может считаться примером использования не общей, а индивидуальной, персонифицированной защиты, когда конкретное лицо подлежит повышенному охранению путем применения сдерживающих мер уголовно-правового характера.

Статьей 174 Х главы подтверждается необходимость беспристрастности свидетелей, достижение которой не представляется возможной у бывшего холопа в отношении своего хозяина.

Уголовное законодательство времен Петра Первого, закрепленное Артикулами воинскими 1714 г.[31], содержало нормы (глава 3-я и 22я), касающиеся должностных преступлений (взяточничество, злоупотребление властью в корыстных целях), а также преступлений против порядка управления и суда (принятие фальшивого имени, принесение лжеприсяги, лжесвидетельство).

Таким образом, в ходе становления отечественной правовой системы развивалось уголовно-правовое и уголовно-процессуальное обособление лиц, принимающих участие в отправлении уголовного судопроизводства, то есть складывались система определения правосубъектности, прав, обязанностей, гарантий соблюдения этих прав и определение юридической ответственности за несоблюдение взятых на себя обязательств, иными словами, формировался правовой статус указанной категории лиц. Нормативно-правовое регулирование касалось вопросов обеспечения порядка в суде и наказания за его несоблюдение. Эти положении закреплялись также и нормами, содержащимися в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.[32], Уложении о наказаниях уголовных и исправительных Царства Польского[33], в котором, например, глава 5 раздела второго была посвящена проблемам лжеприсяги и, в частности, лжесвидетельства, влекущего неправильное наказание обвиняемого по уголовному делу; статья 282 предполагала наказание за «удержание чиновника от исполнения обязанностей его по службе угрозами такого рода, что сей чиновник мог и должен был в самом деле считать себя в опасности»; глава втора четвертого раздела посвящалась вопросам «оскорбления и явного неуважения к присутственным местам и чиновникам при отправлении должности».

Конец ознакомительного фрагмента