Александр Волков - Основы риторики: Учебное пособие для вузов

Так вот мой ответ насчет Владимира Мономаха: когда приходилось ограждать будущность новорожденного русского государства от половцев, татар и т. д., война была самым необходимым и важным делом. Тоже до некоторой степени можно сказать про эпоху Петра Великого, когда нужно было обеспечить будущность России как державы европейской. Но затем значение войны становится все более и более подлежащим вопросу, и в настоящее время, как я сказал, военный период истории кончился в России, как и везде. Ведь то, что было сейчас мною сказано о нашем отечестве, применимо, конечно, mutatis mutandis и к другим европейским странам. Везде война была некогда главным и неизбежным средством для ограждения и упрочения государственного и национального бытия, — и везде с достижением этой цели она теряет смысл. Сказать в скобках, меня удивляет, что некоторые современные философы толкуют о смысле войны безотносительно ко времени. Имеет ли смысл война? C'est selon. Вчера, быть может, имела смысл везде, сегодня имеет смысл только где-нибудь в Африке или Средней

Азии, где еще остались дикари, а завтра не будет иметь смысла нигде. Замечательно, что параллельно потере своего практического смысла война теряет, хотя и медленно, свой мистический ореол. Это видно даже у такого отсталого в своей массе народа, как наш. Посудите сами: вот генерал намедни с торжеством указывал, что все святые у нас если не монахи, то военные. Но я вас спрашиваю: к какой именно исторической эпохе относится вся эта военная святость или святая военщина? Не к той ли самой, когда война действительно была необходимейшим, спасительным и, если хотите, святым делом? Наши святые воители были все князья киевской и монгольской эпохи, а генерал-лейтенантов или даже генерал-поручиков между ними я что-то не припомню. Что же это значит? Из двух знаменитых военных, при одинаковых личных правах на святость, за одним она признана, за другим — нет. Почему? Почему, я спрашиваю, Александр Невский, бивший ливонцев и шведов в тринадцатом веке, — святой, а Александр Суворов, бивший турок и французов в восемнадцатом, — не святой? Ни в чем противном святости Суворова упрекнуть нельзя. Он был искренно благочестив, громогласно пел на клиросе и читал с амвона, жизнь вел безупречную, даже ничьим любовником не был, а юродства его, конечно, составляют не препятствие, а скорее лишний аргумент для его канонизации. Но дело в том, что Александр Невский сражался за национально-политическую будущность своего отечества, которое, разгромленное уже наполовину с востока, едва ли бы устояло при новом разгроме с запада, — инстинктивный смысл народа понимал жизненную важность положения и дал этому князю самую высокую награду, какую только мог представить, причислив его к святым. Ну а подвиги Суворова, хотя несравненно более значительные в смысле военном, — особенно его Аннибаловский поход через Альпы — не отвечали никакой настоятельной потребности, — спасать Россию ему не приходилось, ну, он и остался только военной знаменитостью».

Задача аргументации Политика — скомпрометировать доводы оппонента — Генерала, который утверждает нравственный долг сопротивления злу даже и вооруженной рукой, а также доводы Князя — пацифиста и анархиста, который отрицает как насилие даже и противление злу и государство как форму насилия. Естественно, что для этой цели лучше всего подходит аргумент к прогрессу.

Топы аргументации — «предыдущее / последующее», «цель / средство», «варварство / цивилизация», «государство / организация», «цивилизация / благо», «развитие / прогресс». К этим основным топам сводятся топы более частного характера и данные. Положение аргумента: «Везде война была некогда главным и неизбежным средством для ограждения и упрочения государственного и национального бытия, — и везде с достижением этой цели она теряет смысл». Положение обосновывается главным доводом к целям и средствам, который амплифицируется историческими примерами. Затем используется разводящий ход, который нужен чтобы вычленить прагматические цели прогресса и соответствующей ему политики и противопоставить их целям идеалистическим. Последующий ход, напротив, сводит идеалистические цели к прагматическим. Оказывается, что святость и доблесть оправдываются прагматическими основаниями. Последний ход — использование правила справедливости для сравнительной оценки признаков святости Суворова и Александра Невского, которая переносится на положение аргумента.

Изображая показательный пример аргументации к прогрессу, B.C. Соловьев обнаруживает ее особенности: общая, или историческая аргументация к прогрессу, если она реалистична и подтверждается фактами, всегда оказывается понижающей, независимо от взглядов и целей самого ритора, так как реальный прогресс обнаруживается лишь в частных и низших областях культуры (техника, материальный уровень жизни), к которым редуцируется идея развития; а выводы аргументации прогресса несостоятельны для совещательной аргументации, так как основаны на количественных представлениях и потому не содержат достаточного основания для прогноза. Там, где строится аргумент к прогрессу, риторическая правильность требует точного определения конкретной области развития и критериев сопоставительной оценки.

Аргументация к прогрессу в области науки, права, техники может быть правильной и продуктивной, но это не дает основания заключать о прогрессе человека или общества: «Итак, механика Ньютона основана на мифологии нигилизма. Этому вполне способствует новоевропейское учение о бесконечном прогрессе общества и культуры. Исповедовали часто в Европе так, что одна эпоха имеет смысл не сама по себе, но лишь как подготовка и удобрение для другой, что эта другая эпоха не имеет смысла сама по себе, но она тоже — навоз и почва для третьей эпохи и т. д. В результате получается, что никакая эпоха не имеет никакого самостоятельного смысла и что смысл данной эпохи, а равно и всех возможных эпох, отодвигается все дальше и дальше, в бесконечные времена. Ясно, что подобный вздор нужно назвать мифологией социального нигилизма, какими бы «научными» аргументами его ни обставлять»[71].

Аргументы к прецеденту, прехождению и прогрессу можно обозначить как исторические или диахронические. Эти аргументы взаимосвязаны и являются содержательным основанием всей системной аргументации.

1. Аргумент прецедента вычленяет и обосновывает диахроническую базу факта и образует историческую модель, которая ограничивает рамки последующей деятельности и позволяет обнаруживать и оценивать новацию исходя из предшествующего состояния.

2. Аргумент прогресса позволяет связать факт с эпидейктической или нормативной моделью и на этом основании оценить предшествующее состояние по отношению к последующему и модели. Таким образом устанавливается предпосылка для выделения неизменного предмета — того, что развивается или изменяется.

3. Аргумент прехождения позволяет обосновать неизменное или постоянное содержание исторического предмета, связанное с моделью, (того, что изменяется) и тем самым установить и оценить воспроизводимость структуры факта, т. е. ее культурную значимость.

С помощью этих трех ходов мысли строится система аргументации в той области исторического знания, которая в предыдущей главе была обозначена как исторический опыт или нормативная история. Исторический опыт — особая область аргументации, которая служит связующим звеном между собственно эпидейктической аргументацией и идеологией конкретного общества, например, русского. Правильно осмыслить и оценить конкретное деяние, будь то с исторической, юридической, нравственной или политической точки зрения, можно, если определены исторические условия, в которых этот поступок замыслен и совершен. Поэтому нормативно-историческая оценка предшествует оценке частного факта, а не наоборот.

Альтернатива строится на топе противоположного как основании сравнительной оценки.

Всякое осуществленное решение уязвимо для критики потому, что имеет отрицательные последствия, которые можно представить как более значимые, чем положительные, и потому, что никакой замысел не реализуется полностью. Предполагаемое альтернативное решение привлекательно хотя бы тем, что не повлекло никаких последствий — ни положительных, ни отрицательных. Кроме того, предложить задним умом наилучшее решение почти так же просто, как проект всеобщего благоденствия, ибо его одобрят все, но никто не осуществит. Эта техника всегда вдохновляла оппозиционеров и диссидентов.

Обычная аргументативная ситуация складывается следующим образом. А совершил действие х, относимое к норме XY, при обстоятельствах p,q,r. При этом имели место как благоприятные последствия m, так и неблагоприятные n. А мог или даже был обязан предвидеть неблагоприятные последствия.