Александр Волков - Основы риторики: Учебное пособие для вузов

5. Определение значения и границ применения научного метода.

Аргумент к смыслу часто открывает эпидейктическую аргументацию, так как с его помощью определяется предмет и вводятся основные топы, с которыми ритор впоследствии будет работать. Так, для В.И. Вернадского основной топ — «наука / метод», а топы «наука / знание», «наука / опыт» будут иерархически подчиненными.

Эпидейктическая аргументация предполагает право ритора на роль учителя, пророка, проповедника, которое должно быть утверждено и удостоверено авторитетной инстанцией и признано самой аудиторией. Это основание открывается аудиторией, опыт которой обобщается и объясняется.

Авторитетная инстанция, к которой апеллирует ритор, может быть:

1. внешней инстанцией, принятие свидетельства которой обязательно для аудитории;

2. эмпирической очевидностью, которая дается аудитории в связи с самим фактом аргументации, например, чудом, знамениями, природными или социальными явлениями, особыми качествами ритора;

3. нравственным чувством аудитории, которое само по себе свидетельствует о правильности суждений ритора;

4. рациональной интуицией, делающей очевидным предлагаемый метод;

5. внутренним опытом аудитории, непосредственно удостоверяющим истинность положений.

Характер удостоверяющей инстанции, к авторитету которой обращается эпидейктический ритор, прямо связан с содержанием и уровнем утверждаемых им топов.

Рассмотрим пример, в котором содержатся перечисленные варианты аргументации к авторитету.

«Неизвестный. Можно ли назвать верой то, что дают какие бы то ни было рассуждения?

Духовник. Конечно, нет.

Неизвестный. Вот видишь, и ты согласен с бесплодностью рассуждений. Меня, по крайней мере, убедить могут только факты, потому что безусловную уверенность дает опыт. Отвлеченные доказательства в лучшем случае приводят к мысли: «а может быть, и так». Если бы «логика» в отвлеченных вопросах имела силу математических доказательств, тогда — да, она могла бы заменить факты. Но этого нет. И если я не знаю, что тебе возразить, из этого не следует, что ты убедил меня.

У меня силу твоих рассуждений подтачивает мысль: а как же другие? Сколько великих ученых не имеют веры и признают только материальный мир! Неужели им неизвестны эти рассуждения? Очевидно, возражения есть, только я их не знаю. Иначе все должны были бы стать верующими. Ведь все признают, что Земля движется вокруг Солнца и что сумма не изменяется от перемены мест слагаемых. Значит, бессмертие не математическая истина. Эти соображения превращают для меня твою истину в простую возможность. Но возможность в вопросах веры — это почти ничто.

Духовник. Представь себе, я согласен со многим из того, что ты сказал. Но выводы мои совсем иные. Прежде чем говорить об этом, уклонюсь в сторону (…) Вот ты сказал о неверующих ученых, что в тебе их имена подтачивают безусловную веру. Но почему тогда имена верующих великих ученых не подтачивают в тебе безусловной твердости твоего неверия? Почему ты так же не хочешь сказать: «Неужели им не известны рассуждения неверующих людей? Очевидно, возражения есть, только я их не знаю. Иначе все должны бы стать неверующими». Ведь тебе известны слова Пастера: «Я знаю много и верую, как простой бретонский крестьянин, если бы знал больше — веровал бы, как простая бретонская крестьянка». Ты прекрасно знаешь, что великий Лодж, председательствуя в 1914 году на международном съезде естествоиспытателей, заявил в публичной речи о своей вере в Бога. Ты знаешь, что наш Пирогов в изданном после его смерти «Дневнике», подводя итог своей жизни, говорит: «Жизнь-матушка привела, наконец, к тихому пристанищу. Я сделался, но не вдруг, как многие, и не без борьбы, верующим… Мой ум может уживаться с искреннею верою, и я, исповедуя себя очень часто, не могу не верить себе, что искренне верую в учение Христа Спасителя… Если я спрошу себя теперь, какого я исповедания, — отвечу на это положительно — православного, того, в котором я родился и которое исповедовала моя семья… Веру я считаю такой психологической способностью человека, которая более всех отличает его от животного…»

А Фламмарион, Томсон, Вирхов, Лайель? (…) Неужели все эти великие ученые чего-то не знали, что знаешь ты, и неужели они знали меньше, чем рядовой современный человек (неверующий)? Почему эти имена не заставляют тебя сказать о неверии хотя бы то же, что говоришь о вере: «Эти соображения превращают для меня неверие в простую возможность»? (…)

Вернемся теперь к вопросу о значении рассуждений в деле веры. Да, ты прав, когда говоришь, что безусловную веру может дать только опыт. Не факты, а именно опыт. Каждый факт можно взять под сомнение. Опыт — дело другое. Опыт и есть самое твердое основание веры. Таким образом, из твоей верной оценки относительно значения отвлеченных рассуждений, вывод должен быть таким: пока у человека не будет религиозного опыта, ни факты, ни рассуждения не дадут ему настоящей веры. Без этого опыта он может лишь «допускать» истинность того, чему учит вера, но всегда с оговоркой: «а может быть, и не так». Если ты видишь солнце своими собственными глазами, неужели твоя уверенность, что оно существует, хотя сколько-нибудь зависит от того, что его видят и другие? И неужели, если бы большинство потеряло способность видеть солнце и стало утверждать, что его нет, ты поколебался бы в том, что видел собственными глазами, и стал бы говорить о солнце, что, может быть, оно существует?

Неизвестный. Но я не понимаю, какой опыт может дать уверенность в бессмертии.

Духовник, Тот внутренний опыт, который у религиозных людей столь же несомненен и так же утверждает для них реальность невидимого, как утверждает для тебя реальность видимого опыт твоих внешних чувств»[50].

В аргументации Духовника авторитетные инстанции, суждения которых образуют посылки аргументов, составляют иерархический ряд: внутренний опыт, внешний опыт, рациональная интуиция, нравственная интуиция, общее мнение, суждения ученых. Все эти инстанции, кроме внутреннего опыта, рассматриваются как недостаточные и сомнительные: «Ну, конечно, самое убедительное, что могло бы быть, — это не философские рассуждения о свободе, о добре и зле, о смысле жизни, а собственный опыт, т. е. если бы человек мог заглянуть в свою душу и там ощутить свое бессмертие»[51].

Такое построение не случайно: убедительность аргументации к авторитету зависит от степени согласия авторитетного суждения со свидетельством внутреннего опыта, поэтому Духовник последовательно отрицает каждое из таких суждений и завершает ход аргументации утверждением о первостепенном значении внутреннего свидетельства, как эмпирической очевидности.

Аргумент к модели состоит в представлении идеальной личности, образ действия которой служит предметом подражания или побуждает к определенной оценке поступка, идеи, человека. Антимодель противоположна модели как образец отрицательных ценностей. Построение модели основано на конкретном образе, который доступен и авторитетен, и в утверждении значимости этого образа через авторитет.

Не всякая модель может быть воспроизведена, поэтому можно различить два типа моделей — воспроизводимые и невоспроизводимые. Воспроизводимые модели обычно указывают прецедент, а невоспроизводимые — принципы и метод мышления или деятельности.

Модели обычно строятся в виде описания нравов или деяний с обоснованием их значения, а топы, которые включаются в модель, предстают как характеристики конкретной или обобщенной личности.

«Должно быть, каждому народу от природы положено воспринимать из окружающего мира, как и из переживаемых судеб, и претворять в свой характер не всякие, а только известные впечатления, и отсюда происходит разнообразие национальных складов или типов, подобно тому как неодинаковая цветовая восприимчивость производит разнообразие цветов. Сообразно с этим и народ смотрит на окружающее и переживаемое под известным углом и отражает то и другое в своем сознании с известным преломлением. Природа страны, наверное, не без участия в степени и направлении этого преломления. Невозможность рассчитать наперед, заранее отобразить план действий и прямо идти к намеченной цели заметно отразилась на складе ума великоросса, на манере его мышления. Житейские неровности и случайности приучили его больше обсуждать пройденный путь, чем соображать дальнейший, больше оглядываться назад, чем заглядывать вперед. В борьбе с нежданными метелями и оттепелями, с непредвидимыми августовскими морозами и январской слякотью он стал больше осмотрителен, чем предусмотрителен, выучился больше замечать следствия, чем ставить цели, воспитал в себе уменье подводить итоги насчет искусства составлять сметы. Это уменье и есть то, что мы называем задним умом. Поговорка «Русский человек задним умом крепок» вполне принадлежит великороссу.