В начале жизни школу помню я… Размышления об учителях и учительстве - Евгений Александрович Ямбург

повседневный театр, в котором он одновременно и автор постановки, и актер, и режиссер. Устраивая свои постановки, от простых до самых сложных, чудак являет миру нечто очень существенное, в некотором смысле предлагает в концентрированном виде то, что органически присуще культуре, в которой он и его современники существуют. Поэтому, вглядываясь в чудака, мы лучше понимаем эпоху, которой он принадлежит.

Классик «чудаковедения» М. И. Пыляев определял чудака как человека, который отличается «не характером, не нравом, не понятиями, а странностью своих личных привычек, образа жизни, прихотями, наружным видом и проч. Он одевается, он ест и пьет, он ходит не так, как другие; он не характер, а исключение». Проще говоря, чудак есть тот, кто не похож на других. Все русские чудаки приятно разнообразны, однако нечто общее между ними есть. Чудаческое жизнетворчество, как правило, проявлялось в двух видах. Одни самовыражались в эксцентрических формах регулярно, изо дня в день, создавая собственное жизненное пространство, совершенно необходимое для такого самовыражения. Другие удивляли и радовали (последнее не всегда) современников неожиданными, спонтанными проявлениями собственной неординарности, случавшимися эпизодически, вроде бы без видимых внешних причин и не требующими особых декораций – то есть устраивали чудаческий перформанс.

Как и всякому актеру, чудаку требуются зрители, но, кажется, полное удовлетворение эксцентрик испытывает только тогда, когда они становятся вольными или невольными участниками постановки. Он старается включить в нее всех и таким образом, устраивая из обычных вещей театр, изменяет всё вокруг, и в какой-то мере и людей. Как и всякому автору постановки, чудаку для воплощения его идеи требуются костюмы и декорации. Их набор может быть совсем скромным или очень значительным – зависит от масштаба постановки, средств и намерений автора, но они почти всегда есть. А когда нет – не менее красноречиво фигурирует их отсутствие, особым образом подчеркнутое. При этом эксцентрик редко останавливался на какой-то одной форме самовыражения. Обычно изобретенные им ритуалы дополнялись особенным костюмом, спектакли, разыгрываемые на улицах, – постановками камерными, предназначенными для немногих глаз. Поскольку так поступали люди самые разные – объединяет их только принадлежность к дворянскому сословию – и вдохновенно, с энтузиазмом предавались этому занятию на протяжении значительного времени (от первых чудаческих постановок до последних эксцентриков у нас прошло более ста лет), можно говорить о существовании внутри дворянской культуры особой поведенческой модели[14].

В другой своей книге – «Дураки и дурки в дворянском доме и при императорском дворе в России XVIII – начала XIX века» – Н. В. Смирнова продолжает:

1 декабря 1709 г. датский посол Ю. Юль обедал с царем Петром в Нарве и обратил внимание на очень странное украшение, которое носил на шее один из его шутов, князь Юрий Шаховской. Это была большая и тяжелая медаль с изображением Иуды Искариота, висящего в петле. Необычный предмет заинтересовал посла, и царь объяснил, откуда он взялся и почему его носит шут. По словам Петра, однажды он говорил с Шаховским о том, как Иуда предал Спасителя за 30 сребреников, и шут сказал ему, что этого мало, Иуда должен был взять больше. Царь будто бы увидел в этой реплике готовность поступить так же, как Иуда, будь у шута такая возможность, и в наказание заставил Шаховского носить этот орден, специально для него изготовленный. Говорил ли на самом деле шут такие слова, неизвестно. Князь Шаховской был совсем не подарок. По отзыву Б. М. Куракина – «ума немалого и читатель книг, токмо самой злой сосуд и пьяной, и всем злодейства делал, от первого до последнего». Качества, конечно же, выдающиеся, но в «кумпании» сподвижников царя едва ли ему одному свойственные, за исключением разве что любви к чтению. Если бы за них получали награды, в орденоносцы мог бы попасть каждый второй, между тем Шаховской стал единственным кавалером «ордена Иуды». Однако Пётр намеренно ввел датчанина в заблуждение – на самом деле медаль изначально предназначалась совсем не шуту. Орден изготовили для И. С. Мазепы. Гетман Левобережной Украины осенью 1708 г. внезапно перешел на сторону шведского короля. Весть об измене Мазепы поразила царя и его окружение: гетман оставил царя накануне решающей схватки с Карлом XII. Впрочем, Пётр времени терять не стал. Быстро выбрали нового гетмана, и 9 ноября 1708 г. в Глухове устроили символическую казнь изменника. На площадь вынесли чучело Мазепы, сорвали с него орден Св. Андрея Первозванного и «оную персону бросили в палаческие руки, которую палач взяв и прицепя за веревку, тащил по улице и по площади даже до виселицы и потом повесил[15].

До самого гетмана Петру добраться так и не удалось. После Полтавы Мазепа, находившийся рядом с Карлом XII, сумел уйти и избежать плена. По приказу царя два кавалерийских полка долго разыскивали в степи беглецов, но не нашли. Пётр, однако, продолжал надеяться, что Мазепа рано или поздно попадет к нему в руки, и велел изготовить для него орден – очевидно, рассчитывая вручить его в самой торжественной обстановке.

Не получилось. 21 августа 1709 года Мазепа умер в Бендерах, избежав возможности подвергнуться одной участи со своей «персоной», и награда так и не нашла своего героя.

Датский король, которого представлял Ю. Юль, тоже был союзник ненадежный. В самом начале Северной войны король вышел из русско-датского союза против Швеции, предоставив России противостоять армии Карла XII без поддержки со стороны Дании, на которую Пётр очень рассчитывал. Царь показывает датскому послу орден именно в Нарве, где русских в 1700 г. постигло сокрушительное поражение, сразу после капитуляции Дании перед Карлом XII. В 1709 г., когда Дания вновь пожелала вступить в союз с Россией, царь косвенно сравнивает непостоянство бывшего казацкого гетмана и нового/старого союзника – датского короля. Пётр намекает, что русские преодолели свои прежние трудности и способны справиться со Швецией самостоятельно, а если датчане хотят в этом участвовать, им следует поступать согласно условиям, поставленным русским царем, в противном случае они останутся ни с чем, в одном лагере с врагами и предателями России.

<…>

В 1722 г. в Астраханской губернии случилась отвратительная история. Губернатор А. П. Волынский не поладил с генерал-лейтенантом М. А. Матюшкиным, и крайним оказался шут. Мичман Егор Мещерский, потомок старинного рода и человек легкомысленный, исполнял при Матюшкине обязанности домашнего шута. В конфликте между главой губернии и военачальником Мещерский старался поддержать своего патрона, как только мог: бранил публично его противника «такою пакостною лаею», что «всякому человеку вытерпеть невозможно», Матюшкин слушал и смеялся, извиняться перед губернатором и тем более наказывать шута не хотел. Не