Одна душа, много воплощений - Б. Л. Уайсс

на глубокий контакт с подсознанием, ваш ум оставляет за собой возможность комментировать, критиковать и подвергать цензуре. Вы всегда контролируете то, что говорите. Гипноз — это не «сыворотка правды». Здесь вас не сажают в машину времени, которая тотчас переносит вас в другое время и место, и вы перестаете осознавать настоящее…

Может показаться, что достижение этих глубинных уровней гипноза требует немалого мастерства. Тем не менее, каждый из нас переживает их ежедневно, пребывая в так называемом гипнагогическом состоянии, то есть в переходном состоянии между бодрствованием и сном…

Голос ведущего помогает пациенту сосредоточиться и достичь глубинного уровня гипноза и релаксации. В гипнозе нет ничего опасного. Ни один из гипнотизированных мною пациентов не «застрял» в гипнотическом состоянии. Вы можете выйти из состояния гипноза, когда захотите. Ни один из пациентов не нарушил своих моральных и этических принципов. Ни один из них не начинал вести себя как ребенок или как какое- то животное. Никто не может вас контролировать — вы сами себя контролируете.

Под гипнозом ваш ум всегда сознает и наблюдает. Именно поэтому люди, активно переживающие под глубоким гипнозом эпизоды из детства или прошлой жизни, могут отвечать на вопросы терапевта на своем обычном языке и даже знать, к какому году относятся всплывающие в их уме события. Загипнотизированный ум, всегда сохраняющий способность сознавать настоящий момент, помещает воспоминания детства или прошлой жизни в соответствующий контекст. Если у вас в уме промелькнул 1900 год, но вы, вдруг, оказываетесь строителем египетских пирамид, то вы знаете, что этот год — до нашей эры, даже если не видите букв «до н. э.».

Точно так же загипнотизированный пациент может очутиться в средневековой Европе, где он был крестьянином, которого призвали на войну, и узнать среди своего окружения тех людей, с которыми он знаком в нынешней жизни. Но он при этом говорит на современном английском языке, сравнивает примитивное оружие тех времен с современным оружием, а также называет даты, и так далее.

Его повседневный ум продолжает осознавать, наблюдать и комментировать. Он всегда может сравнить подробности и события с подробностями и событиями настоящей жизни. Он — кинозритель и кинокритик, и в то лее время играет в этом фильме главную роль. И все это время он может оставаться в расслабленном гипнотическом состоянии.

Гипноз помогает пациенту проникнуть в свое подсознание, вводя его в состояние, которое содержит великий потенциал исцеления. Говоря метафорическим языком, он отправляет пациента в волшебный лес, где растет дерево исцеления. Но, если гипноз — средство переноса пациента в эту страну исцеления, то сам процесс регрессии как раз и является тем священным древом, плодов с которого пациент должен отведать, чтобы исцелиться.

Регрессивная терапия — это ментальный акт возвращения в любое более раннее время с целью восстановления воспоминаний, которые, возможно, продолжают отрицательно влиять на настоящую жизнь пациента и зачастую служат источником его симптомов. Гипноз позволяет уму пациента обойти препятствия в сознании, включая даже все то, что препятствует сознательному доступу к воспоминаниям о прошлых жизнях, и проникнуть в эту информацию.

Я решился отвести Джорджа в этот лес, исполняя при этом свою роль терапевта, не навязывающего свое мнение по поводу того, какие плоды ему снимать с того дерева. Я знал, что голос мой должен быть спокойным и ровным, чтобы Джордж мог чувствовать себя комфортно и расслабленно. Я задавал только те вопросы, которые помогали ему описывать то, что он видит. При этом я не выказывал никакого удивления, не выносил никаких нравственных суждений, ничего не истолковывал, но лишь как проводник давал ему краткие указания по выбранным пунктам.

Он сидел на удобной кушетке, а я рядом на стуле. Повернувшись к нему, я сказал: «Расслабьтесь. Закройте глаза…» И мы начали.

Никто из нас не знал, на что мы натолкнемся.

«Я — владелец постоялого двора в средневековой Германии, — начал он. Я лежу на кровати в верхней комнате: это наша спальня. Мне перевалило за семьдесят. Я стар и очень слаб, хотя еще совсем недавно был здоров. Я четко вижу себя. Лежу в грязной одежде, волосы всклокочены. Я болен. Мои когда-то сильные руки стали совсем тонкими. Мышцы спины, благодаря которым я когда-то мог поднимать каменные глыбы, теперь обмякли. У меня почти не осталось сил даже чтобы сесть. — Он смотрел на меня с расстояния семи веков и качал головой. — У меня нет сердца…»

Вокруг него хлопотали его домочадцы. «Я был несправедлив по отношению к ним, — продолжал он. — Я пьянствовал, грубо обращался с женой, изменял ей с другими женщинами, пренебрегал детьми. Мои домашние не могли меня оставить, хотя я был с ними жесток: они зависели от меня. В ярости я был ужасен, и они боялись меня».

Недавно он перенес тяжелый сердечный приступ, и теперь ему пришлось зависеть от своих родных. Несмотря на его жестокость и пренебрежение, они заботились о нем с состраданием и даже с любовью. Он понял, что его нынешняя жена была в той прошлой жизни его сыном, а его нынешняя дочь — женой.

(Такие перестановки — обычное дело. Люди, которые важны для нас в настоящей жизни, были для нас важны и в прошлых жизнях, и дальше будут оставаться с нами.)

Поскольку он был очень болен и беспомощен, его домочадцы неустанно заботились о нем, не отказывая ему ни в одной просьбе. В конце концов, его организм, подорванный долгими годами пьянства, отказал, и он увидел, что парит над своей скорбящей семьей и с чувством вины наблюдает за ними сверху, сожалея о том, что так чудовищно с ними обращался.

Именно в момент смерти тела мы осуществляем пересмотр жизни, и Джордж больше всего тогда говорил о чувстве вины — вины в том, что жизнь свою он прожил впустую.

— Оставьте свою вину, — сказал я ему. — Теперь она вам больше не нужна. С семьей все в порядке. Вина только мешает вам двигаться вперед.

Мы вместе просмотрели ту его жизнь, в которой он владел постоялым двором. Какие уроки он мог извлечь из нее? Оставаясь под гипнозом, Джордж продолжал находиться на своем постоялом дворе и сознавал момент своей смерти. Пусть свои мысли он выражал довольно сбивчиво, стоящие за ними чувства были предельно ясны.

«Своим глупым безрассудством мы порождаем опасность и насилие, — говорил он. — Наше тело хрупко и бренно. Безопасность обретается в любви и сострадании. Всем семьям нужна забота и поддержка. Мне нужно было заботиться о них точно так же, как они заботились обо мне. Любовь — величайшая сила».