Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип
Теперь, когда ее дочери вступили во взрослую жизнь и переехали из дома, у Мелинды появилась другая точка зрения и понимание того, как ей нужно вернуть себе свое «я»: «Теперь я вижу, что моей настоящей личности нужно было концентрироваться на меньшем количестве вещей. Это такое противоречие – быть болтушкой, но при этом испытывать потребность в тишине. Теперь я вижу, что мне не нужно было брать ответственность за все, и потребуется много времени, чтобы отучиться от этого, но я стала лучше благодаря этому опыту, и, как и все хорошие уроки, я не смогла бы усвоить его без практики. И теперь, когда девочки выросли, Мелинда возвращается!»
Несмотря на то что Мелинда боролась со своей матерью, она сознательно решила жить рядом с ней. Я спрашивала ее, почему, зная, что, возможно, было бы проще установить физическую дистанцию между ними. Она отвечает как мать, а не как дочь: «Родители моего отца были такими замечательными бабушкой и дедушкой, что я и представить себе не могла, что лишу своих девочек этого ощущения, даже если это будет стоить мне жизни. И я знала, какой бы грубой ни была мама, отношения между бабушкой и внучками – они другие, лучше, чем у матери и дочери. Самое главное, у девочек всегда была я, чтобы защищать и поддерживать их».
Размышления Мелинды о своих отношениях с матерью ощущаются с оттенком реальной потери: «Она могла бы гордиться тем, что была моей мамой. Каким подарком это было бы для меня! Нам бы было круто просто быть друзьями, и это не было бы похоже на соревнование. Мы могли бы делать больше вещей вместе и наслаждаться временем, проведенным вместе, вместо того чтобы постоянно чувствовать себя, как на тикающей бомбе. Могли бы делиться книгами, рецептами, чем-то новым, и ни одна из нас не чувствовала бы себя осужденной, раскритикованной или “неполноценной”». Наконец она упоминает то, что отражает двусторонний аспект зеркальности матери и дочери: «Я не уверена, видела ли моя мать меня такой, какая я есть. Ей было слишком трудно признать мои одаренность и таланты. И, возможно, она сама чувствовала себя слишком маленьким человеком, чтобы позволить мне быть больше, чем она. Вот и вся разница. Я ожидаю, что мои дочери будут лучше, чем я есть, и я радуюсь тому, какие они уже есть».
Я также понимаю, насколько осознанным было решение стать матерью для большинства из этих женщин, особенно на фоне материнских отношений, которые в лучшем случае не давали никакой поддержки, а в худшем – были разрушительными. Отчасти это связано с поколениями, поскольку эти женщины – которым сейчас за сорок, за пятьдесят и за шестьдесят – в целом рассматривали материнство как выбор, который нужно сделать, а не как социально предписанную норму или общественный сценарий, облегчающий доступ к более надежным и простым в использовании средствам контроля рождаемости, а также к возможностям для карьеры и работы, ведь для их матерей этого точно так же не существовало. Лиза, которой сорок один год, признается: «Я действительно не могу представить, каково это было для моей матери с точки зрения культурных представлений. Она была старшей из шести детей и поэтому всегда брала на себя роль матери. Мама выросла в маленьком городке на Среднем Западе, где родители никогда не подталкивали ее к карьере. Она вышла замуж прямо из родительского дома. Неужели она действительно не видела других вариантов для себя и не понимала, что для меня были другие варианты? Не поэтому ли мама не смогла оказать мне поддержку или дать совет о самопознании – кто я такая и кем я хотела быть?» Нет никаких сомнений в том, что опыт общения многих дочерей со своими матерями, а иногда и отцами, подчеркивает элемент выбора. Их потребность в осмыслении своего опыта в сочетании с растущим в обществе принятием терапии также дало им совершенно иной взгляд на воспитание детей, чем у их матерей. Когда я спрашиваю психотерапевта Франсуазу Бурза, испытывают ли нелюбимые дочери трудности с материнством, ее ответ многое проясняет, но он не удивляет меня: «Когда нелюбимые дочери вступают на путь терапии, они на самом деле становятся очень хорошими матерями: осознанными, аккуратными, осознающими подводные камни “повторения пройденного” или чрезмерной компенсации. Они относятся к своим детям с уважением и привязанностью, которые им хотелось бы иметь, и в процессе этого фактически исцеляют и себя».
Материнство может быть актом самопознания, поскольку дочь становится матерью и начинает приобретать очертания той матери, которой она сама хотела бы быть. Вот, что говорит мне Гвен в возрасте шестидесяти двух лет с планами почти на три десятилетия вперед. Ее дочери сейчас за тридцать, и она сама мать четырех девочек: «Я никогда не представляла себя матерью. Никогда не была нянькой и ничего не знала о детях. Честно говоря, в целом я была настолько несчастна, что даже не думала, что когда-нибудь выйду замуж – что-то вроде синдрома “Да кому я нужна?”. У меня было ужасное мнение о самой себе. Но когда я забеременела, то не беспокоилась о том, что буду такой, как моя мать, потому что мы были совершенно разными. Я никогда не смогла бы быть такой жестокой по отношению к ребенку, и в конце концов, я ведь двигалась в совершенно противоположном направлении. Я чувствовала себя очень уверенно и знала тогда, как знаю и сейчас, что это было лучшее, что я когда-либо делала. Моя мать подала отрицательный пример, который многому меня научил. Я знала, что мне нужно любить, показывать любовь, ободрять и физически контактировать со своим ребенком – ведь меня никогда не обнимали, не спрашивали, что я чувствую или думаю, и не давали душевных разговоров. А также знала, что всегда должна объяснять дочери причины своих решений, а не просто быть авторитарной. Я отчаянно хотела, чтобы она поняла, что в жизни есть все, и что она может делать абсолютно все, что захочет. Ей было
