Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип
Ищу путь наружу: учусь быть для себя матерью
Почти сорок лет назад, в двадцать один год, я оказываюсь в Нью-Йорке, поступаю в аспирантуру Колумбийского университета и лежу на диване в кабинете своего первого терапевта. Я говорю ему, что я здесь, чтобы попытаться освободиться от хватки моей матери. Поскольку я не знаю никого, у кого была бы такая мать, я также здесь, чтобы выяснить, не моя ли это вина. Я подозреваю, что, возможно, я как-то недостойна?
Он – знаменитый специалист, автор нескольких популярных книг, хотя на первый взгляд выглядит дружелюбнее, чем можно было представить. Он круглый и ниже меня, с голубыми глазами, которые блестят, и он всегда носит галстук и пиджак, иногда из твида с латунными заплатками на локтях. Я ничего не знаю о нем, даже сколько ему лет, хотя знаю, что квартира, в которой мой терапевт живет, находится за дверью за его столом, и я прочитала его книгу о сновидениях и символах. Мебель крепкая, вся из темного дерева и кожи, а стены кабинета уставлены книгами, что делает его похожим на библиотеку больше, чем на что-либо другое. Это заставляет меня чувствовать себя безопаснее, чем я могла бы, даже с учетом всех коробок с салфетками на каждой поверхности в зоне моей досягаемости.
Он сидит позади моей головы молча, и в начале процесса я чувствую себя странно, словно оторванной от своего тела. Мои слова, мои истории о матери срываются с губ, не вызывая никаких комментариев; только когда я молчу, слышу едва слышный скрежет пера в блокноте, который лежит у него на коленях. За моими ногами, в раме большого окна, я вижу реку Гудзон и представляю, как мои воспоминания парят, как много воздушных шаров над водой поднимаются высоко над скалами Палисадес, а затем рассеиваются над небольшими городками Нью-Джерси, которые я никогда не посещала.
Это продолжается на протяжении того, что кажется неделями и неделями. Боль и гнев вытекают через мои границы в тишину, борясь за его внимание. Он говорит только тогда, когда я замолкаю, и только для того, чтобы подбодрить меня вопросом или двумя: «Это ваше самое раннее воспоминание о вашей матери?» или «Как вы себя чувствовали?» Я говорю ему, что чувствую себя одинокой – без матери, без отца, без привязки. Каждый раз, когда он называет меня по имени, я реагирую с удивлением – и потому, что он говорит так мало, и потому, что я, лежащая на диване, та, которая выпускает слова из места, в котором они так долго держались, не чувствую себя собой. Покидая его кабинет и возвращаясь в свою маленькую квартиру и настоящую жизнь, которая все еще включает мою мать, хотя я не живу с ней, я чувствую себя легче, но не лучше. Большая часть меня все еще защищается и глубоко беспокоится, что я виновата.
Затем, в яркий осенний день, когда Гудзон выглядел, как расплавленное золото, он заговорил, и, к моему изумлению, его слова вырываются в воздух над моими плечами и в пустоту внутри меня: «Разве тебе никогда не приходило в голову, Пег, что твоя мать неописуемо жестока и зла – возможно, даже безумна? Подумай об этом минутку: что может сделать трех- или четырехлетний ребенок, чтобы заслужить такое обращение? Что ты говоришь или делаешь сейчас, что оправдывает ужасные вещи, которые она продолжает говорить тебе, способы, которыми она заставляет тебя чувствовать себя ужасно?» Неожиданно для себя я поднимаюсь в сидячее положение на диване, сжимаюсь в коленях, задыхаясь, слезы текут ручьем.
Он бросил мне спасательный круг. И все равно, что, полная счастья от этого момента, я еще не знаю, насколько круты стены ямы и насколько тонка веревка.
* * *
Некоторые дочери, подобно Сьюзен, со временем научились заботиться о себе, заполнять пустоту, оставленную в них недостатком внимательной материнской любви в детстве. Другие находят способ переписать сюжеты своей жизни через терапию или близкие отношения, создавая «заслуженную» безопасность, позволяющую им двигаться вперед целыми, исцеленными больше, чем прежде. Элизабет пишет мне: «После множества видов терапий и большого количества рефлексии я осознала, что я не такая, какой считает меня моя мать. Я работала и стремилась удовлетворять свои потребности, развивать свои отношения и просить помощи, когда мне нужно. Я не ожидаю от себя совершенства». Другие начинают заботиться о себе с помощью других материнских фигур. Некоторые дочери, подобно мне, начинают истинно заботиться о себе только тогда, когда сами становятся матерями, смело пишут новый материнский сценарий для будущего и тем самым придают прошлой материнской истории совершенно новый контекст. Алиса, которая никогда не чувствовала себя безопасно в детстве, говорит мне, что, хотя «ребенок внутри» не полностью доверяет другим взрослым, этот же «ребенок» – тот, кто любит младенцев и детей и является их опекуном – становится союзником в материнстве, и она научилась использовать этого «внутреннего ребенка», чтобы помочь ей преодолеть трудности материнства.
Некоторые дочери отправляются в этот путь, отрезая своих матерей от своей жизни – буквально отделяясь от физического материнского голоса, но многие этого не делают. Каждая история исцеления уникальна, хотя общие черты жизненных историй дочерей часто схожи. Что в конечном итоге означает «самозабота» или «самоматеринство»? Я спрашиваю терапевта Франсуазу Бурза, думает ли она, что мой заголовок для этой главы точен, или это на самом деле вопрос «затухания голоса матери внутри», или что-то более сложное. Ее ответ проливает свет на путешествие нелюбимой или незаботливой дочери с другой точки зрения – точки зрения терапевта: «Когда ребенок не получает любви от матери в юном возрасте, отсутствует отражение его существования. Отсутствует чувство безопасности, и есть ощущение отчуждения, связанное с жизнью. Любовь матери – это то, в чем мы нуждаемся во время голода, одиночества, физического и эмоционального кризиса. В наших генах млекопитающих присутствует стремление быть связанными и утешаемыми присутствием того, кто привел нас в этот мир. Если этого не хватает, самая трудная часть исцеления связана с ощущением
