Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип
Отношение нелюбимой дочери к еде – воплощение заботы и, особенно, материнского внимания – также может быть сформировано ее связью с матерью. В своей революционной книге «Голодное Я»[41], Ким Чернин утверждала, что нарушения пищевого поведения и женская идентичность, особенно в контексте отношений матери и дочери, тесно связаны. Одна дочь объяснила мне, как это работало в ее семье: «Моя мама выражала свою любовь и внимание через еду. Она всегда готовила и выпекала, навязывала еду другим членам семьи, не ела сама. Но в то же время она всегда заставляла меня не есть – мой вес всегда был проблемой для нее, – и поэтому это было необыкновенно противоречивое сообщение. Когда у меня была анорексия, я чувствовала контроль над своей жизнью. Конечно же, когда я приходила домой и снова видела мою маму, первое, что она говорила, было: “Нам придется тебя поправить”. Эта дочь уверена, что ее мать также страдала анорексией; конечно, еда и питание были мощными символическими активностями в доме, когда она выросла: “Когда я была анорексичной, думаю, моя мама замечала мое отвращение к еде, потому что другим людям ее еда нравилась”. Конечно, отказываясь от еды, дочь имела контроль над динамикой их отношений – чего у нее не было, когда она ела и за это ее критиковали.
Контроль становится значимой темой, когда дочери говорят о потенциально саморазрушительном поведении, развившемся в ответ на обиды или отвержение от матери. В своей книге «Когда еда – это любовь»[42] писательница Джанин Рот – дочь физически жестокой матери и эмоционально отсутствующего отца – исследует связь между нарушениями пищевого поведения и защитой себя. Она пишет: «Как у детей, у нас нет ресурсов, нет силы принимать решения в нашей ситуации. Нам нужны наши семьи для еды, уюта и любви, иначе мы умрем. Если мы чувствуем, что боль вокруг нас слишком интенсивна и мы не можем уйти или изменить это, мы отключим ее. Мы будем переключать свою боль на что-то менее угрожающее: компульсию». Но, как объясняет Рот, эти компульсии, которые начинаются как акты самозащиты, в конечном счете мешают тому, что дочери действительно нужно.
Они препятствуют самооткровению, самооценке и любви. Она говорит просто и ясно: «Невозможно быть одержимым едой или чем-либо другим и быть по-настоящему близким с собой или другим человеком; просто недостаточно места». Для некоторых дочерей это поведение будет препятствовать их собственному исцелению. В своей книге «Материнская забота о себе»[43] психотерапевт Эвелин С. Басофф описывает, как дочери с заботливыми и защищающими матерями способны «поглощать ее исцеляющий дух, чтобы он естественно стал их частью – внутренней матерью, которую мы можем впоследствии призвать, чтобы утихомирить эмоциональное страдание, которое неизбежно в жизни». В отличие от этого, нелюбимые дочери не имеют «внутренней матери», на которую можно положиться, и заменители могут стать единственным ответом, как отмечает доктор Басофф: «Для некоторых алкоголь – это средство, которое согревает, заполняет и обезболивает внутреннюю пустоту или боль – становится успокаивающей матерью… Для других еда символизирует питающую матерь. А для некоторых сексуальный партнер является компенсацией за отсутствующую успокаивающую матерь».
Глубокая потребность дочери в эмоционально отсутствующей матери или даже в жестокой матери парадоксальным образом сосуществует с болью и страданием, которые эта самая мать причинила ей. Нигде этот парадокс не иллюстрируется лучше, чем в тревожных и сжато написанных мемуарах Кэтрин Харрисон «Узел матери»[44]. Мать Харрисон была всего восемнадцати лет, когда родила ее вскоре после спешно устроенного брака с отцом; через год ее мать развелась с ним, и ее отец фактически был изгнан из жизни Харрисон. Решение матери иметь ее – вместо того чтобы сделать аборт – было попыткой освободиться от своей собственной матери, ревнивой женщины, которая, по словам Харрисон, препятствовала каждой попытке ее единственной дочери стать независимой. Харрисон должна была стать «заместителем» для своей матери – «заложницей», оставленной матерью своей матери, бабушке, которая воспитывала Харрисон после шести лет. Мемуары начинаются с того, что Харрисон, уже сама являющаяся матерью троих детей, снова борется с анорексией и депрессией, годы спустя после смерти своей матери, и становится ясно, что она еще не освободилась от нее. Харрисон возвращается к терапии, и, возможно, самый выдающийся момент в мемуарах происходит, когда аналитик поднимает глаза и просто говорит: «Твоя мать была садисткой». Ужасное противоречие ситуации – то, как потребность в материнской любви находится в равновесии с болью и страданием – развивается так, что Харрисон в следующей сессии возвращается, чтобы защищать свою мать.
Она оспаривает оценку своего аналитика, говоря, среди прочего: «В любом случае, не подразумевает ли садизм сознательное жестокосердие? Сознательное намерение причинить боль? Какими бы ни были ее действия, моя мать этого не делала… она не стремилась нанести мне вред. Что бы ни произошло, произошло в момент – это не было преднамеренным». Наконец Харрисон понимает, что она сделала, как она «приняла» свою мать и «переделала ее внутри себя, не позволила ей уйти». Наконец, терапевт спрашивает Харрисон, почему она не может отпустить свою мать – своего врага и противника, в конце концов. Ее ответ звучит, освещая центральный парадокс нелюбящей матери и нелюбимой дочери, и позволяет нам заглянуть сквозь опыт одной женщины и увидеть, как отсутствие материнской любви и вечное стремление к ней могут стать основой для идентичности дочери: «Кто я была бы без своей матери? Всю жизнь я понимала себя как ее ребенок, как ребенок, который стремился заставить ее полюбить меня. Без нее останется все это… эта… осталась бы эта пустота внутри». В этот момент Харрисон осознает перед собой выбор: отпустить свою мать и свое стремление к ее любви, чтобы сохранить любовь, которая уже есть в ее жизни, любовь мужа и троих детей.
Пример Харрисон является крайним – как и обстоятельства ее детства и юности, но то, как потребность в матери и потеря матери или лишение ее могут стать центральной частью идентичности дочери, не является исключением. Поскольку опыт раннего и позднего детства внутренне встраивается в то, что доктор Стивен Банк назвал «секретной надписью» или «шаблоном» для отношений, отрываться от материнской линии будет непросто для многих дочерей.
Но это возможно. Не всегда, конечно, и не всегда полностью – но это возможно тем не
