Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип

* * *

В каждых отношениях между матерью и дочерью, независимо от любви или ее отсутствия, именно голос матери первым определяет границы, которые мы называем «я». В качестве дочерей и девочек, а позже женщин, мы находим свои собственные голоса в сравнении и контрасте с ее голосом.

Этот процесс происходит как в прямом, так и символическом смысле. Я помню, как примеряла помаду и одежду моей матери, и для игры, и чтобы почувствовать себя ею. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что мне хотелось усвоить ее власть надо мной: я хотела быть такой же великой и громкой, как она, чтобы могла орать ее голосом, а не своим, и заставить ее плакать одну в своей комнате. Даже тогда я понимала, что не хочу быть как она, потому что я ею не восхищалась.

Игра была совсем другой, когда моя собственная дочь притворялась Пэгги Энн – моим настоящим именем, которым меня никто не называет с тех пор, как я была маленькой. Вместе с надеванием моих украшений, макияжа, одежды и каблуков, это включало немного актерства, в котором я могла видеть себя так, как она видела меня. Ее сниженный голос становился похожим на мой, и она морщила лоб так же, как я, когда говорила. Иногда в роли Пэгги Энн, она просто была «гламурной» с блестящей помадой и тенями для глаз, моими серьгами, важно ступая в моих туфлях на высоких каблуках. Иногда она «читала» своей кукле историю, понарошку выпекала печенье или лечила воображаемую «травму», но я иногда слышала, как ее голос подражал другому тону, знакомому ей. Голос был твердым и не совсем милым, без сомнения, так она слышала меня и обращалась к своей кукле своим собственным именем, формальным именем, которое я использую только, когда раздражена: «Нет, Александра, уже хватит. Мама на телефоне. Подожди, пока я закончу».

Недавно я спросила ее, слышит ли она когда-нибудь мой голос в своей голове, и немного помолчав, она сказала: «Конечно. Но не всегда». Признаюсь, что не нашла в себе смелости спросить, что же этот голос говорит. Я с горячим желанием надеюсь, что он говорит ей, что она просто великолепная молодая женщина и успокаивает, когда ей это нужно. Конечно, это не то, что мамин голос в моей голове говорит мне – ни сейчас, ни когда-либо. Этот голос сейчас звучит тише, спустя все эти годы – двадцать лет прошло с тех пор, как я слышала ее, но я бы не назвала его беззвучным. Я давно не видела сны о своей матери, но в последние недели, когда я работала над этой главой и слушала истории других женщин, неудивительно, что они вернулись. Мой сон свидетельствует о силе материнского голоса.

Во сне мать и я ссоримся; я все еще маленькая, а она возвышается надо мной. Мы кричим друг на друга, но я смутно осознаю, что мы находимся в моем доме в Вермонте, а не в квартире, где я выросла в Нью-Йорке. Наши голоса становятся все громче и громче, и наконец я кричу: «Ненавижу тебя». Во сне она рыдает, и я чувствую удовлетворение, потому что наконец-то заставила ее плакать. Именно этот момент пробуждает меня в 3 часа утра, и я обнаруживаю себя в постели рядом со спящим мужем. Я сразу понимаю, почему этот сон важен, потому что на самом деле я никогда не видела, чтобы моя мать пролила хоть одну слезу из-за меня – ни разу, никогда, даже когда я исполнила свое обещание больше никогда не разговаривать с ней. И даже спустя все эти годы ее молчание причиняет мне боль сильнее, чем все, что она говорила или делала со мной. Она показывает мне, насколько я была не важна для нее.

Отсутствие материнской любви оставляет пустоту, которая может быть заполнена иногда отчаянными и ошибочными попытками материнства к самому себе. В своей книге «Дочери без матерей. Как пережить утрату»[39] Хоуп Эдельман справедливо связывает опыт дочерей, потерявших своих матерей, и тех, у кого никогда не было их любви: «Эта пустота превращает девочек в эмоциональных накопителей. Привыкшие получать меньше, чем они хотят или нуждаются, они пытаются поглотить все, что только могут, как можно быстрее, как будто избыток сегодня обеспечивает запас на завтра. Последовательные отношения, попытки переедания, чрезмерные траты, алкоголизм, наркомания, кражи в магазинах, чрезмерная самореализация – все это их попытки заполнить эту пустоту, подавить чувства горя и одиночества, и получить заботу, которую они чувствуют, что потеряли или никогда не имели».

В своих мемуарах «Потерянная девушка»[40] писательница Керри Коэн рассказывает, как после ухода из семьи ее отца мамина нужда всасывала воздух из жизни, не оставляя места для эмоционального дыхания для ее двух дочерей. Ее мать буквально бросила ее и ее сестру, чтобы осуществить свою мечту стать врачом, оставив их под опекой отца, человека, который сам был потерян и эмоционально отсутствовал во всех важных смыслах: «Моя потребность в чувстве любви и меньшем одиночестве привела к попыткам удовлетворить эту потребность мальчиками, мужчинами и сексом». Коэн подтверждает наблюдение Хоуп Эдельман, добавляя в список тщетных попыток заполнить внутреннее пространство, оставленное отсутствием любви, говоря, что ее история – «это история любой девочки, которая оказывается в боли, а затем принимает решение что-то с этим сделать. Некоторые девочки обращаются к анорексии, другие к алкоголю, наркотикам, селфхарму, спорту, амбициям. Я выбрала распущенность». Неудивительно, что заполнение этой пустоты таким образом приводит Коэн только к еще большей пустоте в конце.

Не каждая дочь будет идти по этому пути, но некоторые будут, иногда с поведением, которое не так явно, как пьянство или распутство, но все же является попыткой справиться с болью. Одна женщина рассказывает мне, что уже в средней школе она начала искать точки давления на своем теле, нажимая так сильно, что ее ногти иногда проникали сквозь кожу. Стараясь справиться с проблемами, она стала резать себя. Женщина добавляет, что это никогда не казалось ей разрушительным; это просто помогало ей чувствовать себя менее перегруженной. Она не одна. Как пишут авторы книги «Телесные повреждения», «самоповреждение является отчаянной попыткой человека с низкими навыками справляться с собой. Действуя без понимания родительского ухода, она чувствует себя одинокой и испуганной, без надежды на то, что успокаивающее присутствие придет, чтобы «сделать все лучше». Забота о теле превратилась в его повреждение; бритва стала ранящим опекуном, холодной, но доступной заменой объятий, поцелуев или любящего прикосновения,