Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип

в тех отношениях, которые угрожают ментальным удушьем. Откровенный рассказ Горник передает всю силу их взаимной привязанности: «Способ моей матери “справляться” с плохими временами состоит в том, чтобы громко и публично обвинять меня в том, что я говорю правду. Всякий раз, когда она видит меня, она повторяет: “Ты меня ненавидишь, я знаю, ты меня ненавидишь”». Динамика между ними имеет ритм нервной версии игры в настольный теннис, в который играют до смерти: «Потом она поворачивается ко мне и словно умоляет: “Что я тебе сделала, что ты так меня ненавидишь?” Я никогда не отвечаю. Я знаю, что она готова взорваться, и я рада позволить ей это сделать. Почему бы и нет? Я тоже в этот момент уже на грани».

С другой стороны, то, что кажется взаимной игрой «зуб за зуб» – лишь потребность Горник в признании ее своей матерью, которое становится поперек горла уже готовой к ранению матери. Это произошло в день, такой многообещающий, когда Горник, преисполненная радости, направлялась на встречу со своей матерью. Она пишет: «Я лечу. Лечу! И хочу подарить ей немного этого сияния, плещущегося во мне, передать ей мое безмерное счастье от того, что я жива. Просто потому, что она моя самая близкая подруга, и в этот момент я люблю всех, даже ее». Вместо этого происходит следующее: ее мать начинает с того, что игнорирует предложение Горник рассказать ей о том, как прошел ее день, и начинает рассуждать, достаточно ли у нее денег, чтобы заплатить за квартиру. Затем она спрашивает, заплатят ли Горник за отзыв, который она написала, а заканчивает критикой того, во что одета ее дочь. Горник совершенно обескуражена, с едкой иронией комментируя, что у ее матери есть «дар» говорить правильные вещи в нужный момент. Ее мать не слышит иронии и не осознает, как ее слова влияют на дочь. Горник продолжает: «Она не знает, что я принимаю ее беспокойство близко к сердцу, чувствую себя уничтоженной ее депрессией. Откуда она может это знать? Она даже не знает, что я тоже там. Если бы я сказала ей, что для меня равноценно смерти то, что она не понимает, что я здесь, то эта семидесятилетняя женщина посмотрела бы на меня глазами, полными отчаяния, и сердито воскликнула бы: “Это ты не понимаешь. И никогда не понимала!”»

Важность ощущения матери своей дочерью начинается в младенчестве, но, как ясно показывают Дебора Таннен и другие, продолжается в течение всей ее жизни, хоть и в разных формах и в разной степени. Джудит Виорст в своей книге «Необходимые потери»[37] напоминает нам, что, когда мать тонко на тебя настроена, ее ответы говорят нам: «Ты такая, какая ты есть. Ты – это то, что ты чувствуешь», позволяя нам верить в нашу собственную реальность. Она заверяет нас в том, что безопасно раскрывать наше раннее, еще хрупкое, только начинающее взрослеть истинное «я». Чуткая мать делает это не задумываясь – реагируя в том случае, когда ее ребенок на мгновение поднимает глаза, нуждаясь в ободрении, разрешении или одобрении, когда она тянется за игрушкой или, позже, собирается ползти или сделать свой первый шаг – и этого материнского жеста чуткости будет достаточно, чтобы позволить нам довериться своему собственному желанию: «Да, я правда хочу этого. И я правда верю».

Напротив, пишет Виорст, когда мать реагирует, «неправильно истолковывая наши потребности или подменяя их своими собственными, мы не можем доверять тому, что мы чувствуем или делаем. Ее отсутствие чуткости может заставить нас подумать, будто от нас отказались, что мы в опасности. И тогда мы можем защитить свое истинное “я”, сформировав ложное “я”». У некоторых нелюбимых дочерей развивается ложное «я», чтобы представить их матерям и миру в целом податливые вылизанные образы, отражающие то, чего ожидают и в чем нуждаются их матери, – в то время как другие будут продолжать бороться с отсутствием связи с женщинами, которые их родили. В любом случае, и взаимодействие с матерью, и отстранение от нее сформируют у дочери определенное самоощущение.

Писательница Дани Шапиро подробно описала свои семейные отношения как в мемуарах, так и в романах, но одно из самых волнующих описаний ее дочернего «я» содержится в эссе с изящным названием «Семейная история»[38], в котором Шапиро исследует свою связь с матерью и разность во мнениях с ней в контексте решения родить ребенка в возрасте тридцати шести лет, и в контексте опасной и редкой болезни, которой страдает ее сын и от которой он в конечном счете выздоравливает. Ее слова это специфический, но все еще знакомый аккорд: «Я всегда задавалась вопросом, действительно ли она была моей матерью – не только в том ненавистном детском фантазийном ключе, но и как реальный постоянный вопрос». Даже шрама от кесарева сечения ее матери – доказательства их связи – недостаточно, чтобы полностью убедить ее, учитывая, что Шапиро видит только различия между ними и никаких сходств. Она светловолосая и миниатюрная, в то время как ее мать высокая и темноволосая. Но что еще более важно, говорит нам Шапиро: «На уровне души казалось невозможным, что эта женщина была моей матерью. Всю свою жизнь мне было трудно смотреть ей в глаза. Ее присутствие не принесло мне никакого успокоения».

Шапиро обрывает свои отношения с матерью, когда ее сын смертельно заболевает, и она понимает, что у нее есть выбор между спасением сына и себя самой, или позволением затянуть себя в болото материнских отношений. Ее ребенок спасен, и Шапиро неохотно впускает свою мать обратно в свою жизнь, только чтобы увидеть, что грандиозность и бесчувственность поведения ее матери создали модель, по которой чем больше Шапиро общалась с Дрю, тем больше ее мать «нападала». И все же, как пишет Шапиро, несмотря на все, что кажется очевидным – потребность матери доминировать, изводить свою дочь, быть в центре внимания – взгляд дочери неизбежно отличается. Шапиро противостоит своим чувствам, своей вине и тревогам с болезненной нежностью: «Пойми это: я никогда не переставала заботиться о ней. Я стесняюсь употреблять слово “любовь”, но я это чувствую. В каком-то смысле я действительно любила ее. Она была моей матерью. Она была во мне, ее постоянный голос в моей голове. Иногда я думала ее мыслями и была не в состоянии отличить их от своих собственных».

Вот с какой загадкой сталкивается нелюбимая дочь. Все сводится к обманчиво простому утверждению, которое несет в себе всю тяжесть как нашей сверхчеловеческой потребности быть любимым и принятым,