Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип
Еще одна женщина, чья мать была одновременно отстраненной и снисходительной, говорит мне, что она никогда не могла общаться со своими сверстницами, потому что у нее не было «модели женской дружбы». Когда я спрашивала о роли подруг в жизни, другая женщина написала мне по электронной почте: «Я никогда не была уверена, что действительно кому-то нравлюсь. Почему я должна кому-то нравиться? Этот тихий голосок внутри, который говорит, что я недостаточно хороша, все еще напоминает мне, что я не должна слишком много думать о себе».
В своей книге «Спотыкающаяся королева бала»[35] Сьюзан Шапиро Бараш пишет, что многие дочери узнают о женской зависти, соперничестве и состязательности по образцу поведения своих матерей.
Эмоционально ненадежная мать или та, которая активно злоупотребляет властью – эмоционально или физически – может повлиять на дочь в более широком смысле. Даже если последней удалось заглушить внутренний голос матери, еще долго он может отзываться после того, как она сама стала любящей и эмоционально доступной матерью. Вот что рассказывает мне Алиса: «Мои отношения с матерью повлияли на меня настолько глубоко, настолько фундаментально, что по сей день это постоянно влияет практически на все сферы моей жизни. Я никогда, никогда не чувствовала в безопасности рядом со своей матерью, и поэтому даже сейчас, спустя годы, я все еще не чувствую себя себя в безопасности. Безумное, непредсказуемое поведение моей матери лишило меня нормального чувства отрицания, которое позволяет людям жить дальше и не беспокоиться об автомобильных авариях и любых пятнышках на теле, продуктах питания и других опасностях. Я всегда начеку в самом диком смысле, будь то жизнь или смерть. И это очень утомляет».
Что делает голос матери таким сильным и настолько способным изменить восприятие дочерью самой себя даже спустя долгое время после того, как она покинула дом матери и оказалась вне ее досягаемости? Некоторая сила материнского голоса берет истоки из изначальной, абсолютной и недвусмысленной потребности ребенка в матери – в ее любви, защите, заботе и одобрении, – это все является частью первого представления ребенка о жизни. При нелюбящей или злой матери эта потребность вызывает у дочери растущее чувство бессилия, поскольку ее мать злоупотребляет властью, которую имеет. Голос матери – более сильный и громкий из двух – информирует мир ребенка со всей властностью материнства и даруемой ребенку потребностью.
В детстве одним из самых больших источников моего огорчения было не то, что говорила или делала моя мать; это был ее абсолютный отказ признавать какие-либо из ее слов или поступков. Мне было не больше шести или семи лет, когда я поняла, что две версии того, что происходило в доме – ее и моя – совершенно несовместимы. Она настаивала на том, что ее обращение со мной было не просто так, что я была трудной, неуправляемой и нуждалась в наказании, но я знала: что бы я ни сделала или сказала либо, наоборот, не сделала и не сказала, это никак бы не повлияло на ее действия или слова. Одна из нас не права или, может быть, даже сошла с ума? От этой мысли у меня перехватывало дыхание. Я боялась, что кто-нибудь подумает, что я сумасшедшая; кто тогда меня полюбит? В конце концов, она была мамой – разве мама может ошибаться? Значит, ошибаюсь я.
Одна эта мысль может лишить «я» опоры, в которой оно нуждается. Как сказала мне Линда: «Моя душа, мои инстинкты подсказывали мне, что то, что произошло, действительно было, но, будучи маленьким ребенком, я все равно сомневалась в себе, потому что, ну… она же была моей мамой. Это было достаточно опасно, потому что она заставляла меня сомневаться в своей адекватности. Когда я становилась старше, то начинала злиться, но она либо все отрицала, либо, если я давила на нее, говорила, что я “слишком близко все воспринимаю”. Я ненавидела мать за эти слова. Разве быть чувствительной – это недостаток? Или, что еще обиднее, она говорила: “Зачем мне тебе врать?” – как будто врала я. На это я не отвечала. В конце концов я поняла, что дело было в ней, а не во мне. Иногда мне казалось, что она говорила что-то в гневе, а потом “забывала”. Как будто было слишком тяжело признаваться в подобном, поэтому она просто пропускала это. Но легче не становилось». Даже сейчас Линда признается: «Мне нужно больше терапии в этой теме, потому что она все еще болезненна. Меня огорчает и сводит с ума то, что я все еще даю ей так много власти, что она все еще способна причинить мне боль. Этот вопрос остается открытым. Я чувствую себя нелюбимой и никчемной, когда думаю о том, как она относилась ко мне, и думаю о том, что я все еще чувствую себя маленькой, когда слышу ее слова. Я всегда чувствовала, что у меня достаточно самолюбия, чтобы выжить, но, когда наступила менопауза, эти проблемы всплыли вновь, и я снова чувствую себя уязвимой».
Этот паттерн – активный отказ матери подтвердить восприятие дочерью ее опыта – является, как пишет Дебора Таннен, наиболее душераздирающим и разрушительным, когда в семье есть реальное физическое и эмоциональное насилие или, как выражается Таннен, «внутренний терроризм». Но Таннен также ясно дает понять, что каждой дочери нужно, чтобы мать признала ее опыт реальным: «Каким бы ужасным ни был опыт жестокого обращения в детстве, самым разрушительным является то, что ее собственное восприятие подвергается сомнению. Даже для женщин, которые, как и я, не подвергались физическому насилию, важно желание, чтобы мать смотрела на вещи с нашей точки зрения, признавала мир, в котором мы жили, таким, каким мы его воспринимали – болезненным и реальным». Потребность в матери и наше «я» переплетены на множестве уровней.
Ставшие классическими мемуары Вивиан Горник о ее отношениях с овдовевшей матерью, метко названные «Жестокие привязанности»[36], являются, пожалуй, наиболее четким описанием того, как потребность дочери в признании матери сохраняется даже
