Нежный возраст: как радоваться жизни, если ты уже взрослый - Ольмира Беланкова

невольно начали задумываться о том, кто или что могло стоять у истоков каких-то не вполне логичных и разрушительных действий и выборов. На досуге можно погрузиться в это размышление намного глубже. Но знаете, что я предлагаю прямо сейчас? Давайте создадим собирательный образ сразу всех «объектов отмщения», во имя которых мы портим себе жизнь. Возьмите лист А4 и нарисуйте некоего персонажа. Пусть ваше воображение отведет душу, а рука сама водит карандашом. Персонаж похож на вашего бывшего? Или на злую бабку из подъезда? Или на высокомерную и глупую учительницу младших классов? А может быть, он похож на всех сразу? Скорее всего, уже в процессе рисования вы лучше поймете себя, почувствуете больше свободы. Вы ведь не собираетесь менять вашу жизнь с оглядкой на этого противного господина/госпожу? Сохраните этот рисунок и возвращайтесь к нему в момент принятия важных решений. Вы поступаете именно так, потому что прислушались к себе, или поддаетесь на очередную провокацию давно оставшихся в прошлом злопыхателей?

Марина, 39 лет

У меня не было четкого представления о том, кого я буду рисовать. Но в процессе начали всплывать обиды, вспоминаться некоторые истории… Да, действительно, много раз я сознательно «разрушала» себя, чтобы обидчики «подавились» и «увидели, как мне плохо». О, это ощущение сладкой боли и упоительной жалости к себе!

Когда я была подростком, влюбилась в практиканта, который вел у нас историю. Молодой, с юмором, наверное, не я одна такая в классе была, но тогда казалось – вот она, судьба. Но однажды он сделал мне неприятное замечание, при этом еще как-то пошутив надо мной слегка (я в другой ситуации тоже бы наверное посмеялась, но в тот день мне было не до смеха), и мне показалось, что жизнь рухнула, а сердце разбилось. В тот вечер я впервые напилась, было очень плохо. Представляла, как потом все узнают о моих страданиях, обвинят в этом практиканта, и ему будет закрыта дорога в школу, а сам он будет проводить вечера под моим окном, выпрашивая прощение. И вот я вроде выросла, а как вспомню свое последнее расставание с парнем, схема не сильно-то и поменялась…

А еще я иногда ем мороженое. Прямо из ведерка, ложками. Но не потому, что вкусно, мне как раз почти сразу неприятно становится, но я ем и ем! Может быть, это связано с тем, что у меня был противный тренер по гимнастике? Меня маленькую отдали в секцию, но довольно скоро пришлось уйти. Получалось не так хорошо, тренер постоянно орал, говорил, что мы жирные (господи, да в таком возрасте дети вообще жирными не бывают, мне кажется!), что деревянные, как «буратины». Так вот, я ем мороженое ему назло. А еще утром, если тело не гнется, как будто я его отлежала, ощущаю в этом что-то приятное – мол, не заставит меня теперь никто быть гибкой! Хочу и буду, как чурбан. Ха-ха! Да, определенно тренер орал почти так, как получилось на рисунке. И значит, я хочу, чтобы мне было плохо, только чтобы ему досадить. Да, есть над чем работать… Уж лучше «подавись, глупый тренер, какой захочу, такой и буду!», и пусть видит, как мне хорошо!

Глава 39. Следы на снегу

Есть пункт, который сильно отличает взрослых людей от невзрослых. Это опыт. То, что дает нам больше сил, знаний, веса в социуме, одновременно приносит и особенную живость страхов, и глубину тоски…

Молодые склонны к риску, потому что действительно не понимают, какие могут быть последствия. То есть понимают, но из книг, фильмов, разговоров. Когда рука здорова, не так сильно пугает идея протянуть ее к пламени. Но когда на руке маленький ожог от неуклюже затушенной спички, то даже эта маленькая боль мгновенно объясняет нам, почему игры с огнем действительно страшны. Причем иногда даже пережитая травма, пока она свежа, не останавливает нас. Только что раненый тигр самый опасный, потому что он зол как никогда, а под действием гормонов и нечувствителен к боли. Тигр станет уязвим только через несколько часов. Так же и мы, только что пережив травму, еще способны посмеяться ей в лицо. А вот потом, со временем, все тяжелее ее вспоминаем, все шире очерчиваем круг, чтобы обойти то самое нехорошее место…

Детство – как запорошенная снегом полянка, на которой с годами появляется все больше дорожек из следов. И каждая такая дорожка приносит новый страх. Поэтому мы не так легки на подъем. Поэтому в самолете нервно выстукиваем ритм по подлокотнику, вместо того чтобы прильнуть к окну. Поэтому темнота, только-только переставшая быть пугающей в конце детства, начинает наполняться новыми опасениями, еще более убедительными, чем когда-то.

Мы не можем изжить, удалить из памяти тяжелые воспоминания. Мы не можем, как лиса, замести хвостом собственный след. Нельзя вернуть нетронутую белизну полянки. Единственное, что мы можем сделать, – вытоптать новые дорожки и получить новый опыт.

Основная драма заключается в том, что когда мы сталкиваемся с болью, то для нас это сигнал не только перекрасить мир в мрачные тона, но и прекратить поиски дальнейшего пути. Испугавшись злого сторожевого пса в начале соседней улицы, мы предпочитаем вовсе по этой улице не ходить, а лучше и на перекрестке не появляться. В итоге, пережив однажды неприятную сцену, мы еще и отрезаем всякую возможность вернуть веру в благополучный исход. Таким образом годам к тридцати оказываемся в мире не только мрачном, но еще и ограниченном.

Сделать его светлее можно только осознанно, выходя снова и снова за выстроенные границы, набираясь все больше и больше опыта. Если вы пересолили суп, то просто продолжайте докладывать овощи, пока вкус снова не станет приятным.

Это требует смелости, усилия воли и несет в себе определенные риски (мы же теперь знаем, что все несет в себе риски!), но это позволит уравновесить все наши неудачи, всю нашу боль теми ситуациями, в которых боли не будет. Прошлые страхи могут поблекнуть по сравнению с новыми приключениями, в большинстве из которых страхи не оправдаются!

А если наступит новая боль, новое разочарование? Не подкосит ли это окончательно мою веру в мир?

Дело в том, что чаще всего нас останавливает не реальная боль, а воображаемая, дополненная, додуманная в течение многих лет. Если в лесу водятся волки, то за то время, пока туда никто не ходил, можно предположить, что там завелись и кикиморы, и лешие, и еще множество непобедимых ужасных