Средство от горя - Коди Делистрати
Как легко оказаться поглощенным горем, утонуть в нем. Сохранить позитивные воспоминания – значит стать его хозяином. В какой-то степени это и есть великий эксперимент жизни: не стать утратой, а алхимическим образом превратить ее в мудрость. Потому что дома негативные воспоминания острее. Пока я сижу на кухне, в памяти всплывают пробы ипилимумаба и лечение лимфоцитами, проникающими в опухоль, ночи на койке в больничной палате, ее последние ночи жизни здесь, в спальне, и наши беседы. Какая-то часть меня все еще хочет набрать delete и нажать enter, как можно сделать в Project December или как это можно будет однажды сделать с воспоминаниями.
Но дома ко мне стали приходить и другие воспоминания. Вот я машу на прощание рукой, когда выхожу из машины после того, как мама подвезла меня с футбольной тренировки; вот мы подъезжаем к ресторанчику Taco Time, и я прошу маму заказать мне «два сырных шарика, но чтобы сыр не растаял»; вот мы плаваем вместе в бассейне YMCA – она обещала мне и моему лучшему другу по бейсболке, если мы проплывем расстояние от Спокана до Чикаго (она подтасовала числа). Думаю не о том, что могло бы быть – например, взять ее в последнюю поездку, увидеть на моей свадьбе или познакомить с моими будущими детьми, а о том, что было – и как нам при этом было весело.
У некоторых возникает искушение утверждать, что для исцеления даже самых разрушительных и упорных форм горя человеку не нужно ничего, кроме времени и места. Я не уверен, что это так. Но я также не уверен, что только лекарства и терапия могут оказаться действеннее. Важно развенчивать всевозможные мифы о горе. Диагностика конкретных форм горя имеет особую ценность для тех, кто с ним сталкивается: она способна прояснить ситуацию. Сложно почувствовать, что вас понимают, когда ваше горе затуманивается, запутывается в бахроме социальных отношений, когда к нему относятся без сочувствия. Не только дать название особенно сложной и незыблемой форме горя, но и пойти дальше – исследовать ее, изучить – значит проделать значительную работу по уменьшению страха перед ней, уменьшению ее загадочности и изолированности. (Адам Браун, профессор психологии Новой школы, сказал мне: «Я надеюсь, что подобные названия и диагнозы реально помогают в распространении более качественной науки».)
И все же в моем конкретном случае, даже если бы я преуспел в лечении горя собственными методами – будь то смех, псилоцибин, искусство или искусственный интеллект, – я все равно занимался бы этим в основном в одиночку или под присмотром профессионалов. Я не уверен, что это лучший сценарий. Возможно, это моя проблема и другие знают больше. Но по крайней мере для меня прорыв произошел в форме присутствия, возвращения к основам, пребывания с семьей.
Вместе было хорошо. Я приехал повидаться с папой, с братом, но мне также хотелось снова увидеть кровать, на которой умерла мама, снова сесть за стол, где она предавалась воспоминаниям, где мы беседовали. Я хотел снова лечь на тот диван, где сломался, обнял маму и прижал к себе, когда примерно за неделю до смерти до меня наконец дошло, что она на самом деле уходит, что это действительно конец.
Дома отец прибегнул к радикальному минимализму, выкидывая или раздавая произведения искусства, книги, компьютеры, телевизор. Иногда кажется, что в доме вообще никто уже не живет.
Сколько бы предметов ни выбросил папа, остаются вещи, с которыми он не может расстаться. В шкафу комнаты, где я спал, когда последний раз был дома, он оставил ее свадебное платье, запакованное в пластик. Надетое один раз, а затем запечатанное на три с лишним десятилетия, оно продолжает существовать отдельно от своей владелицы и, конечно же, будет существовать отдельно от всех нас. Осталось также ее банджо в потертом кожаном футляре. Я никогда не слышал, как она играет. «Оно было у нее по крайней мере с колледжа», – говорит папа.
«Она хорошо играла?»
Отец пожимает плечами. Он не уверен. Но мама хранила инструмент, и он тоже.
В стопках ее дневников нашлось много того, о чем я и не подозревал. Читая, я радовался. История за историей о жизни до меня – то базовое, но радикальное осознание, что ваше восприятие человека не отражает его целостности. Там было и то, что я знал: ее страсть к плаванию и фотографии, сложные отношения с отцом, вера. Но были и путешествия, которые она совершала, люди, которые ее вдохновляли, книги, которые она любила, – все это оказалось для меня совершенно новым.
Я потратил почти десять лет на горевание, которое частично подпитывалось сожалением и убежденностью в том, что я упустил что-то фундаментальное в понимании мамы. Но я знал ее. Или, по крайней мере, знал все, что имело значение: ее любовь, ее доброту. Теперь я понимаю, что мысль о каком-то недостающем фрагменте всегда была фантазией. Это позволяло мне думать, что моя скорбь могла бы быть другой – если бы только у меня было больше информации.
На самом деле у мамы не было никакой другой стороны – я не упустил ничего, что могло бы изменить мои чувства, так же как нет другого способа горевать, кроме как горевать. Это всегда тяжело. Когда я понял, насколько ошибался, я сломался. В памяти всплыла фраза, которую когда-то прочитал: «Я едва мог вынести эту благодать»[451].
Вскоре после того, как Альберу Камю исполнилось сорок, он вернулся в родной Алжир[452]. Он уехал оттуда в двадцать шесть лет, в начале Второй мировой войны, и с тех пор побывал там лишь однажды. Теперь он возвратился с надеждой вернуть молодость, обрести ту детскую свободу, которой когда-то обладал и которую не мог забыть.
В глубине души Камю понимал, что глупо пытаться повернуть время вспять, ловить то, что уже подпорчено временем и травмами, и, оказавшись в некогда любимом месте на песчаном склоне в городе Типаза, он утомленно смотрел на Средиземное море и его усталую зыбь.
Возвращению в Типазу предшествовали дождливые и мрачные дни. Римские руины, по которым он когда-то бродил свободно, теперь окружала колючая проволока. В этот день его воспоминания о счастье и возможностях начали тускнеть; тяжелым грузом на него давили утраты прошлого, утраты войны.
Но он терпелив. Он ждет. И начинает понимать, что единственный способ вернуть прошлое – заново открыть его радость в настоящем.
