Клаудио Наранхо - ГЕШТАЛЬТ - ТЕРАПИЯ

Они веруют, что душа сообщает о природных желаниях посредственно снов, которые являются их выражением. Соответствие при завершенности желаний душа удовлетворена; л наоборот, не получает желаемого, она гневается и не только не наделяет тело благом и счастием, которыми хотела, но часто восстает против тела, причиняя различные болезни и даже смерть…

Когда индивид болеет в результате игнорирования своих естественных желаний, лекарством для его физических или психологических расстройств будет, по словам Уолли-са, «дать расстроенному желанию удовлетворения либо непосредственно, либо символически». Выбор непосредственного или символического «удовлетворения» во многом зависит от обстоятельств. Так, «сны, в которых враждебность направлялась на представителей других народов, удовлетворялись обыгрыванием их в пантомиме или в реальной жизни, однако нехорошие сны о представителях своей общины обыгрывались только символически, что имело профилактичесий эффект».

Несколько лет назад профессор Майкл Харнер и я попытались оживить церемонию разыгрывания сновидения, как это было у индейцев-сенеков. Индивид должен был рассказать сон группе, следовало короткое обсуждение, чтобы интерпретировать выражаемые сном желания, и потом вся группа принимала участие в разыгрывании сновидения и в удовлетворении желания индивида. Для некоторых зрелище оказалось захватывающим в той же мере, которая вообще присуща Гештальт-терапии.

Женщину, которой привиделось, что ее живьем закопали в землю, оплакали, положили в ящик и понесли в процессии ее товарищей по группе, во время всего этого она смогла напряженно пережить вновь чувства видения, вспомнить забытую последовательность сна и узнать из него то, что никогда не ожидала узнать - не пытаясь понять или интерпретировать.

Что придало эффективность процедуре обыгрывания снов, с одной стороны, является процессом ассимиляции, вовлеченной в подобную деятельность. В процессе добровольного разыгрывания, что лишь «случилось» во сне, индивид помещает себя за безответственными действиями сна и начинает отвечать за них. Он как бы говорит: «Этот сон есть я, а не просто сон», т.е. он интегрирует всю бессознательную активность в сознательность.

В работе со снами нет ничего такого, о чем бы мы уже не говорили в главе о технике Гештальта: внимание к текущему переживанию, выявление, развитие, повторение, идентификация, ассимиляция проекций, предотвращение ретрофлекций, интеграция функций личности через помещение их в отношение межличностного столкновения. Что делает сны особенностью для Гештальт-терапии - это их необыкновенная спонтанность и отчетливость.

По своей спонтанности, вероятно, нет никакой другой активности, сравнимой со сновидением. Наш голос, поза, походка, выражение лица гораздо более спонтанны, чем наше вербальное поведение, а когда надо, мы можем их контролировать. Сновидение, однако, это нечто, которое,

так сказать, происходит, когда нас там нет. И все же в противоположность другим типам спонтанной экспрессии (т.е. голосовому и двигательному) сновидения и являются наиболее отчетливыми образами, которые почти также явны, как и понятны, только более экспрессивны.

Хотя техника, используемая в Гештальте при работе со сновидениями, уже обсуждалась, один аспект требует иллюстрации: это путь, в котором работа над сновидением интегрируется в целостность Гештальт-сеанса - текущая ситуация, групповое взаимодействие, затруднения пациента во время сеанса. Такой вопрос можно осветить только при расшифровке законченного сеанса. В следующей главе я даю достоверную запись сеанса Гештальт-сновидения с комментариями своих вмешательств.

Глава двенадцатая. Ричард

Р.: Перед нами, э, столько же Гуков [53], но они в сорока ярдах на скалах. А Мак Фарлейн это, ну, мы стоим, они тоже стоят, красиво, стройными рядами, и мы стоим рядами. Стоим друг перед другом, ну, как Давид и Голиаф, такое же чувство. А Мак Фарлейн говорит… Нет, открывает огонь по этим, как их, гукам; стреляет из своего ружья. Стрелял, он п-поворачивается и кричит, чтобы мы залегли, укрылись.

«Укрыться!»,- а сам стоит. И минуты четыре в него летят пули, вы бы в-в-видели или слышали, а он стоит, и в него летят пули. Минуты четыре в него впиваются пули, а он стоит, и мы открыли огонь, я повернулся и закричал, чтобы и остальные стреляли. И вот мы стреляем в гуков, а они, а они все стоят, и так минуты четыре, где-то так.

А потом, после этого, все прекратили стрелять, была причина. Мак Фарлейн свалился на землю и - и он был убит с первого же залпа, а все стоял, принимая на себя огонь этих…, этих гуков, уж он их достал. А потом, как он упал, тогда эти… некоторые гуки стали падать во вторых рядах, а некоторые в первом, а потом еще повалились. И это, эти…, а потом голос, и черт его знает, откуда он был. В общем там, где мы стреляли, это сцена из битвы у Плимут Рока. А голос говорит: «Уж в пятый раз Плимут Рок постоял за страну». Вы знаете, мы, наверное, выиграли эту битву или вроде этого. В пятый раз в истории США.

А потом другая сцена - была передышка - так вот в другой раз я возвращаюсь с отрядом - горсткой из шести-семи человек, мы в окрестностях штаб-квартиры, здесь опять гуки, другие, оставшиеся в живых, а их, наверное, три или четыре тысячи, стоят себе вокруг.

Мы, значит, медленно гуськом идем, а вокруг они, а мы все вымазаны, грязные, усталые и все такое - и всего-то длится это все минуты четыре, а один из наших, Керби что ли, похож на того Керби из телефильма «Противостояние», мне он еще нравился, так вот он идет к гукам и говорит: «Эй, да это ж бабы. Тут женщин полно.»

И говорит: «Напугаем их, что ли?» «Вы - говорит - детей-то иметь не будете. Ведь убьют же кого.» А сам ружьем им грозит. А они стоят себе и гогочут - все: и мужики, и их женщины - знают ведь, что это он так. Они вроде бы военнопленные.

Идем наверх, где высаживались, там у нас коммутатор - телефонная переговорная система, там еще женщина сидит, ей лет за тридцать, ну вот… Что еще. Пока дошли, извините, пока я туда добрался, надо было пройти через комнату - огромную такую комнату,- а там человек сидит за столом. Он тут начальник. Но мы на него не глядим; в общем мы это, идем, значит, мимо и не глядим на него. Но я как-то вот знаю, что он уж очень нами гордится за то, что мы сделали. Я выбираюсь из комнаты, иду к коммутатору, а телефонистка и говорит: «Шеф очень вами гордится». Я добавляю, это, э…: «Мак Фарлейн там сегодня такое сделал.»"

И вот я стою там, ноги широко расставлены, ружье прикладом об пол, а наверху на стволе каска болтается. Знаете ли, ну очень драматическая поза, со спутанными волосами и все такое, и это, говорю, значит, что совершил Мак Фарлейн сегодня. Что он погиб, но совершил подвиг. А она и говорит: «Да он… говорят, что он и Эндрюс не вернутся.» Кто такой этот Эндрюс? Не знаю я Эндрюса. А сам добавляю: «Ничего бы у них не вышло без меня».

А голос шефа по интеркому говорит секретарше: «Как явится, пус-. сразу же зайдет». Это как-то не вяжется, я же только что прошел через его кабинет. Ну вот, спускаюсь я, значит, вниз по длинной-предлинной лестнице, которая ведет вниз к выходу, там стеклянная дверь. Спускаюсь где-то на одну треть по лестнице и… просыпаюсь.

Я: Так что же незакончено? [54] (Смех).

Р.: Ну, мне кажется, не хватает причины, почему я не смотрел на шефа, когда проходил мимо, или почему я не вернулся и не услышал благодарности от него, а секретарша благодарила меня как-то не прямо.

Я: Почему бы вам не закрыть глаза и не досмотреть сон. Закончить его.

Р.: Спуститься по лестнице? Вот я, значит, спускаюсь по лестнице, сейчас дошел до трети. Спускаюсь и это… хм-м-м. Волоку ружье по ступенькам, прикладом стучу по ступенькам… Возвращаюсь по ступенькам наверх (голос звучит несколько удивленно). Откровенно говоря, сам удивляюсь, на кой дьявол меня опять понесло наверх [55].

Я: Давайте узнаем…

Р.: (Тихо так, будто размышляет) Да. Поднимаюсь по лестнице (нормальным голосом). Теперь не могу решить, куда идти: к секретарше или в кабинет шефа. Стою и думаю, что же делать. Вот решаю идти к секретарше, к коммутатору. Иду к дверям, за которыми она сидит, и гляжу на нее… А она на меня не смотрит. Не знает она, что я здесь. А потом оглядывается и говорит: «Шеф хочет вас видеть». А я говорю: «Хорошо».

Куда мне теперь идти? Не хочется мне видеться с шефом… Хммм. Ну вот, я стою, прикованный к месту. А секретарша смотрит так с удивлением, будто говорит: «Зайди лучше. Он ждет». Все, что я могу увидеть,- это картинка: шеф сидит за столом, но меня там нет. Я все еще в коридоре. Но все вижу, как он сидит за столом, работает, что-то там делает. Стучит пальцем по… карандашу на столе. А теперь говорит по интеркому: «Пришлите его!» Я слышу, но не иду.

Теперь шеф выходит, чтобы узнать, что» конце концов происходит. Он недоволен, нет, не зол, а недоволен. Потом замечает меня, подходит к коммутаторской и говорит мне: