Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип

– такое количество размышлений свидетельствовало о том, насколько важную роль мать играет в жизни дочери. Быть родителем, как писала Дебора Таннен, это не только обладать силой, достаточной, чтобы подарить ребенку мир, но и быть способной продиктовать то, как этот мир нужно воспринимать. С этой точки зрения наследие, оставленное злыми матерями, – это расцвет крайней неуверенности в себе. Другое последствие, объясняемое адаптивным поведением – потребность проецировать манеру построения взаимоотношений с матерью на других людей, даже если это становится причиной ощущения несчастья. Когда мне было шестнадцать, я прочитала «Искусство любить»[5] Эриха Фромма. Меня поразили его слова о материнской любви: «Материнская любовь – это блаженство, это покой, ее не нужно добиваться, ее не нужно заслуживать». Я продолжила читать в изумлении от мысли о том, что сам факт рождения ребенка может стать причиной появления самой настоящей любви.

Безусловная любовь – вот те слова, которые я не могла подобрать.

Мне потребовались годы, чтобы понять, что и для нелюбящих мам, и для нелюбимых дочерей, безусловная любовь – это палка о двух концах.

* * *

Женщинам обычно некомфортно от историй о злых матерях.

Я все больше в этом удостоверяюсь в процессе работы с данной темой. Моя парикмахер спрашивает: «А у вас была злая мама?» Ей двадцать восемь лет, ее родители развелись, и она с особой теплотой и верностью относится к маме, которая воспитывала ее одна. Мама для нее – одна из лучших подруг. Я часто говорю о собственной дочери, которая сейчас в колледже, а вот про маму или про свой проект говорю впервые. Мой ответ она воспринимает в штыки: «А сейчас-то чего прошлое ворошить? Что-то же она сделала правильно, раз вы нормальной выросли, не так ли?»

По другую сторону баррикад моя подруга – психолог, специализирующийся на взаимоотношениях матерей и дочек, которая сама разведена и в одиночку воспитывает двадцатитрехлетнюю дочь – отправляет мне электронное письмо, воодушевляющее больше, чем что-либо еще: «Ты молодец, это очень смело – говорить на тему, о которой все молчат. Давно пора!»

Женщины воспринимают такой вопрос как предательство устоявшихся культурных табу. В своем новом доме в Вермонте я провожу небольшой ужин, где одна из моих гостей, представительница старшего поколения, мама троих детей, недавно ставшая бабушкой, высказывается довольно скептично насчет моей книги. Ее реакция довольно прямолинейна: «Нечестно о таких вещах рассуждать. Моя мать сделала все, что могла». Другая гостья, ей немногим больше семидесяти лет, воспитала четверых уже совсем взрослых детей, давно в разводе, преисполнена удовольствием от возможности обсудить свою мать, которая «была наименее любящим человеком, которого я когда-либо встречала. Она никогда не упускала возможность сказать мне какую-нибудь гадость вне зависимости от того, насколько доброй или любящей я старалась быть по отношению к ней». Когда я спрашиваю, предпринимала ли она какие-то попытки указать своей маме на ошибки, она резко отвечает, что нет, это ведь ее мать.

В нашей культуре материнская любовь – сакральный концепт, имеющий свою мифологию. В материнском «идеале» есть место только для женщины, которая успевает сразу все, которая создана из равных долей Мадонны с Младенцем на руках, написанной в пастельных тонах, запаха свежего печенья, мученицы, жертвующей собой ради других, и образа героинь фильмов студии Холлмарк, в этом концепте нет места для матери, не любящей своего ребенка. Западные сказки четко дают понять, что незаботливых и жестоких матерей не бывает – это все мачехи. «Настоящие» матери не ненавидят, не завидуют; это завистливая мачеха Рапунцель запирает ее в башне, это злобная мачеха Золушки приговаривает ее к пожизненному домашнему аресту в окружении грязных кастрюль и немытых полов.

Сегодня мы воспринимаем материнство как что-то инстинктивное и автоматическое, несмотря на то, что, если говорить не обо всех животных, а только о нашем виде, это очень даже приобретенная манера поведения. Представления о нем вообще являются культурным конструктом. Наша уверенность в материнском инстинкте обусловлена историей человечества и историей становления традиций воспитания детей. Она не берет в счет то, как часто детей бросали, еще со времен Древней Греции и до эпохи Ренессанса; забывает про, например, сотни тысяч младенцев, оставленных в тех больницах, которые придумали в «цивилизованном» мире специально для этой цели; или принудительное кормление грудью, ставшее причиной смерти миллиона малышей.

Мы говорим о материнской любви так, как будто ее существование – это правда в ее чистейшем проявлении, а с самим материнством она, возможно, ничего общего-то и не имеет. Если идеализированное представление Эриха Фромма о безусловной инстинктивной любви – это краткое описание того, как мы видим материнство, то, вероятно, это также затрагивает нашу глубокую психологическую потребность в такой безусловной любви.

Мы отчаянно хотим верить в то, что каждая мать начинает любить своего ребенка в момент его рождения и что сложность отношений, присущая любой другой паре людей, между ними отсутствует. Эта идея настолько укоренилась в нашем сознании, что до относительно недавних пор беременность и воспитание ребенка считались панацеей от депрессии и женского несчастья, а не потенциальной их причиной. В 2005 году Брук Шилдс рассказала, как она переживала послеродовую депрессию, последовавшую за выстраданной годами безуспешных попыток зачать ребенка. В новостях звучал только один вопрос: как такая прекрасная мать с такой прекрасной дочерью может быть несчастна в материнстве?

Наша культура воспринимает роль матери как одну из самых духовно наполняющих в жизни женщины. Из всех ролей, которые мы играем, роль родителя – самая многообещающая в социальном плане. Однако у данной концепции очень мало научных доказательств; фактически даже больше опровержений. В 2005 году вышла научная работа Рене Дж. Эвенсон и Робина В. Симона, в которой подтверждается то, что уже упоминалось в других исследованиях: в отличие от других действий, присущих взрослым, таких как поиск работы, заключение брака и прочее, родительство не оказывает никакого положительного влияния на ментальное здоровье. Напротив, бездетные пары имели намного меньшую склонность к депрессии, чем пары с детьми. Более того, мамы несовершеннолетних детей имели наибольшую склонность к депрессии, в исследовании это объясняется тем, что положительное влияние родительства на ментальное состояние «отменяется» давлением, которым сопровождается данная роль. Родители-одиночки имели бо`льшую вероятность впасть в депрессию, чем те, кто находился в браке – по экономическим и социальным причинам. Отцы имели меньшую вероятность депрессии, чем матери, при отсутствии сторонних факторов, таких как безработица. Самое важное – это колебание вероятности депрессии в зависимости от различий в опыте материнства. Исследователи выделили следующие параметры:

• самооценка родительских способностей;

• отношения с детьми;

• доступность экономических ресурсов;

• эмоциональная