Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип

Каждая история, которую рассказывает женщина, является личной в глубочайшем смысле, возможно, потому, что, как пишут Джуди Данн и Роберт Пломин, «восприятие событий через призму детства… наверное, лучше для их развития, чем то, как события развивались на самом деле». Эти разнящиеся представления об обстановке как внутри семьи, так и за ее пределами, важным образом формируют личность, поведение и взаимоотношения, а также являются еще одной причиной кардинальных различий между братьями и сестрами, выросшими в одних и тех же семьях. Это может объяснить, почему мемуары, написанные одним членом семьи, могут рьяно оспариваться другим. Этот момент подчеркивается жгучими мемуарами Сюзанны Зонненберг о своей матери «Ее последняя смерть»[21], в которых она дает псевдонимы всем членам семьи, кроме отца и самой себя, чтобы подчеркнуть, что ее мемуары – это только ее мемуары.

По словам Зонненберг, «Дафну» можно считать лауреатом премии «Самая непригодная и ужасная мать». Она патологическая лгунья, манипулятор, воровка, выскочка и, возможно, сексуальная хищница, что уж говорить о беспорядочных половых связях, пристрастии к наркотикам и полной аморальности ее поведения. Книга начинается в тот момент, когда Зонненберг должна выбрать, подойти ли к постели своей матери, которая, очевидно, при смерти. Этот момент угрожает тому, что Зонненберг называет и так «сложно дающимся» перемирием между ней и ее младшей сестрой «Пенелопой» по поводу их матери: «Мы не хотим ссориться, поэтому мы не говорим про нее». Однако, как признается в начале книги автор, фундаментом этого перемирия залито нечто гораздо большее: «Она не видит того, что вижу я. Я не могу вложить ей в голову свою историю. Потому что моя сестра, проведя те же годы в тех же стенах, прожила их по-другому». И, как ни странно, это совершенно не ново.

Свет мой зеркальце, скажи… мне всю правду о Белоснежке

Выросшие на диснеевских мультфильмах, большинство из нас слышат фразу «Свет мой зеркальце, скажи, кто на свете всех милее?..», – и первый образ, который всплывает в голове, – это образ злой мачехи с ее совершенно белым лицом, алыми губами из анимационного фильма – побочного продукта Диснея «Белоснежка». Но, как и другие народные сказки, собранные братьями Гримм, их первоисточник – самая первая версия истории, опубликованная в 1812 году, – повествовала не о злой мачехе, а о взаимоотношениях «мать – дочь», ведь именно родная мать Белоснежки была ее завистливой антагонисткой. В оригинальной версии прекрасная королева, которая уколола палец во время шитья и пожелала ребенка «белого как снег, алого как кровь, с черными как уголь волосами», рожает Белоснежку. Это собственная мать Белоснежки, которая, одержимая собственной красотой, проверяет свое волшебное зеркало, когда Белоснежке семь лет, а услышав, что ее дочь, а не она всех милее на свете, изо всех сил старается, чтобы ее убили на протяжении всей сказки, пока в конце добро не победит зло. Около 1819 года братья Гримм отправили в коллекцию очередных табу психологическую истину, отраженную в оригинальной народной сказке – о потенциальном соперничестве между матерью и дочерью, или материнской зависти, – заставив «настоящую» мать умереть после родов, а на ее место поставив злую мачеху.

Почти триста лет спустя тема материнской зависти остается замалчиваемой, но это не значит, что ее не существует. В 2007 году журналистка Шарлотта Филлипс, работавшая в лондонской «Таймс», затронула эту тему в статье под названием «Когда зеленоглазый монстр становится мамой». Филлипс начинает с показательного анекдота: в неосторожный момент, за чашкой кофе с друзьями, она признается: «Я бы предпочла глотнуть яда, если бы моя старшая дочь преуспела в своем давнем стремлении написать бестселлер». Реакция других женщин была молниеносной: «Коллективный вздох этих матерей был достаточно сильным, чтобы осушить стакан моего капучино». Упс.

Но более интересными, чем сама статья, были отклики на нее женщин со всего мира, около тридцати из них были размещены на веб-сайте газеты, и почти каждый был благодарностью за освещение этой темы. Многие из этих женщин писали не только о ревности или зависти со стороны матерей, но и о том, как принижение их матерями того, кем являлись их дочери – их достижений, индивидуальности или внешности – сосуществовало с их желанием материнского одобрения. Одна женщина написала: «Я выросла с безумно завистливой матерью, которая упивалась моими неудачами, некоторые из них были подстроены ею же. Она украла из моего гардероба одежду, которая подчеркивала мои достоинства, и унижала меня при людях, но я все еще хотела понравиться ей». Еще один комментарий: «У меня был такой же опыт с завистливой матерью. Ребенком я чувствовала мамину неприязнь, поэтому очень старалась заслужить ее одобрение. Когда я получала хорошие оценки и стипендию, она ненавидела меня все больше и больше. Я истолковала это как то, что все еще недостаточно хороша, и этот круг продолжался и продолжался, и лишь несколько лет назад я поняла, что матери должны гордиться своими детьми, независимо от их достижений, и какие бы чувства моя мама ни испытывала ко мне, это не моя вина. К сожалению, я все еще жажду ее одобрения и очень завидую хорошим отношениям других девушек с их мамами». Писательница-феминистка Филлис Чеслер, пишущая о своей собственной матери, предполагает, что завистливая мать унижает свою дочь, чтобы спасти саму себя от унижения: «Когда-то, давным-давно, я, возможно, и была маленькой маминой принцессой, которую она одевала, чьи волосы заплетала в косу, – но потом она отдалилась от меня, а я – от нее, и мы продолжали увеличивать это расстояние. И что бы я ни делала, пытаясь завоевать мамину любовь или одобрение, этого никогда не было достаточно, потому что все, чего она хотела, – это чтобы я была под ее тенью. Она любила меня, но вот таким примитивным образом. И такую любовь я не выдержала». Чеслер рассказывает, что ее мать просто хотела, чтобы она была больше похожа на нее – делала тот же выбор, что и она. Ее мать была женщиной, которая всегда ставила на первое место свою семью, а не себя.

То, что Чеслер интуитивно понимает, психологи подтверждают, объясняя, как зависть и ревность отражают собственное «я», но не объект зависти. Как объясняют Питер Саловей и Александр Ротман, ревность и зависть носят сугубо личный характер. (Да, снова это слово). Они пишут: «Мы не завидуем случайным качествам. Мы также не всегда ревнуем, когда наши возлюбленные флиртуют со случайными людьми. Скорее всего, зависть и ревность будут ощущаться там,