Жизнь волшебника - Александр Гордеев

именно цыганскими и сам не поймёт – при чём тут цыгане? А ещё Тоню-Кармен красит счастье,

просто плещущее из неё и будто вывернутое в лёгкое подтрунивание над тяжеловатым,

медлительным Борей. Тот спокойно, с массивной ленивостью сносит её шпильки, делая вид, что

больше увлечен транзисторным приёмничком с длинным блестящим штырём антенны, который он

гоняет по всем свистяще-улюлюкающим волнам и диапазонам.

– Стоп, стоп, тормози! – останавливает его Кармен в одном месте. – Крути обратно колесо!

Боря беспрекословно выполняет команду своего командира, отрабатывая назад. А там песня:

Вот кто-то с горочки спустился,

Наверно, милый мой идёт.

На нём защитна гимнастерка,

Она с ума меня сведёт…

Певица поёт широко и с чувством:

– Какая песня! – восхищённо шепчет Кармен. – Тихо! Всем тихо! Как красиво… По-человечески

красиво. Особенно это: «наверно, милый мой идёт». Как я всё это представляю. Как я люблю такие

песни…

Эти слова «наверно, милый мой идет» она произносит с такой затаённостью, будто вынимает их

из собственной души, а потом так же мягко и бережно укладывает назад. Боря, снисходительно

хмыкнув и понимая, что это, на миг открытое чувство, принадлежит ему, обнимает Кармен за

плечи, и она, ещё мгновенье назад дерзкая, насмешливая и чуть высокомерная, словно осекшись,

доверчиво приникает головой. Света смущённо отворачивается от такой сцены. А Роману снова

невольно вспоминается Люба. Вероятно, с ней-то ему было бы так же хорошо и даже ещё лучше,

чем Боре с Тоней. Тоня куда ближе к Любе, чем Светлана, и поэтому Боре остаётся только

позавидовать.

– А тебе, Света, как эта песня? – спрашивает Роман, пользуясь случаем, чтобы хоть как-то

разговорить её.

– Эту песню я тоже люблю, – по школьному отвечает она. – Эту песню все любят.

Роман ждёт, что она добавит что-нибудь ещё, но это уже всё.

По тому же сценарию почти без слов проходит ещё несколько вечеров. Роман уже и сам не

понимает, зачем ему эти прогулки при луне и без луны. Или ему время некуда девать? В этот вечер

он, едва не вспотев от волнения и страхов, решается положить руку на плечо своей суженой, как

воодушевлённо считает его мама. Света застывает, а потом, как обычно окаменело, отодвигается

по скамейке.

– Зря ты так резко дёргаешься, – уязвлённо и уже с раздражением замечает Роман, – лавочка-

то занозистая. Занозок насадишь. Каким пинцетом их потом выщипывать?

Он с усмешкой смотрит на Свету, понимая, что все её писаные черты становятся от её

холодности и нудной затянутости сценария сближения не притягательней, а всё безразличней и

безразличней. Да не нужна ему драгоценная целомудренность этой Пугливой Птицы, пусть она

оставит её при себе. Ему бы хоть какой-то краешек чувства, испытанного тогда в вагоне. Взять бы

Свету за плечи и заглянуть в глаза, как сделал это Витька с Любой. Вот тогда-то, может быть, и

прошило бы их души сквозной пронзающей молнией. Только и всего. Ему и нужно-то лишь чуть-

чуть ласки и внимания. Да он и сам оставит её как можно дольше нетронутой и заветной, если в

нём затеплится чувство. Но как относиться с теплом к холодной льдине? Скорее всего,

сдержанность Светы от наставлений матери и подготовки её в образцовые жёны. Конечно, в

будущем, помня такие примерные пионерские прогулки с ней, Свету ни в чём не упрекнёшь. Но что

делать с ней сейчас? Ходить, выжидать, уговаривать, скучно и молча сидеть на лавочке? А если

она и по жизни окажется такой же холодной и неприветливой? Откроешь, наконец, дверь этого

холодильника, а там – Северный Полюс! Главное же, что вся эта ситуация начинает затвердевать.

Мать смотрит на него теперь почти умильно и успокоенно, а Галина Ивановна, встречаемая где-

нибудь на улице, – пристально и придирчиво, как на своего… И Роману кажется, что он входит в

какую-то большую ложь.

И вдруг вся эта неловкая, тягостная диспозиция в одно мгновение ломается вроде как сама по

себе и до изумления просто. Возвращаясь с очередного серого свидания со Светой, Роман

30

сталкивается около клуба с Наташкой Хлебаловой. Разговор сходу завязывается какой-то игривый.

Роман, вроде бы шутя, но осторожно, как и к Свете, притрагивается к ней и тут же, ещё и не успев

ничего осознать, прижимает полностью, чувствуя, что здесь ему позволяется куда больше. Ещё

какие-то минуты назад женское представлялось Роману упругим, отталкивающим полотном, и

вдруг в этой неподатливой стенке обнаруживается мягкий, жаркий провал, в который уже само

звенящее тело ухает, как в воду, легко отмахнувшись от рассудка и всяких там принципов и

установок. Ох, как плавят Романа эти первые, но почему-то уже умелые объятия! Да что объятия!

Наташка позволяет ещё и не те головокружительные вольности. Вчерашний солдат шалеет от её

тугого, свежего и, как ему кажется, очень уж женского тела в скользком шёлковом платье с

красными маками, от запаха распущенных волос, пахнущих дневной сухой пылью, травой и

вечерней свежестью, отчего-то особенно ощутимой именно в волосах. У Наташки всё как

накаченное: и грудь, и попка – кажется, плоть просто рвётся из неё, всюду создавая упругий

подпор. Время с объятиями, поцелуями и обжиманиями на какой-то случайной лавочке кажется

сплошной охмеляющей ямой – его как будто нет, оно обнаруживается лишь на кромке, на берегу

встречи в три часа ночи. Проводив Наташку домой до палисадника с густой черёмухой, Роман не

может освободиться от накопленного желания. Пальцы помнят её тело, и эти ощущения так

потрясающе достоверны. В брошюрках для юношей подобное желание советуется сбрасывать

занятием спортом или какими-то увлечениями, вроде лепки из пластилина. Однако есть способ

куда естественней и проще, которым можно запросто воспользоваться, спрятавшись в тень от

забора. Отпущенное возбуждение позволяет заснуть дома, расслабленно раскинув руки и ноги. Ох,

жизнь, какая же ты горячая! И, кажется, становишься всё более раскалённой!

На следующий день Роман переселяется из дома в тепляк в ограде, а вечером приводит туда

Наташку, снова, но уже не случайно найденную на улице. Всё сегодня с ней вроде бы так же, как и

вчера, только заходит чуть подальше. Но это-то «чуть» и есть то, что описано поэтами, самыми

пылкими сердцами человечества как великая тайна мужчины и женщины.

Домой он отводит Наташку на рассвете. Дом Хлебаловых стоит почти на окраине села, и в свете

уже прозрачного неба видно, как к огородам от Онона беззвучно крадется белый молочный туман.

Наташка, всё в том же платье с маками, идёт рядом, то и дело оступаясь на ровной дороге.

– Ты просто зверь какой-то, –