Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип

смогли посмотреть на то, что происходило со старшими детьми, когда они наблюдали за реакцией своей матери на младшего, и это привело их к новому видению семейных отношений и к другому ответу на вопрос о том, почему братья и сестры такие разные. Подметив, что все дети внимательно следят за реакцией своей матери на других детей в семье, Данн и Пломин утверждали, что «наблюдение за отличающимся отношением может быть более важным, чем такой же опыт прямого взаимодействия с родителями». Другими словами: «Очевидная привязанность вашей матери к вашему брату или сестре может перевесить любое количество привязанности, которое вы получаете на самом деле». Те дети, которые видели дифференцированное обращение, были менее уверены в себе и имели более низкую самооценку. Что это значит для историй, которые рассказывают дочери? А вот что: речь может идти не просто о том, как именно их матери относились к ним, а о том, что относились к ним именно иначе, чем к их братьям и сестрам. Кроме того, хотя нам нравится думать о семьях – особенно о сплоченных семьях – как о стабильных и неизменных, на самом деле каждая семья со временем меняется. Если бы мы рассматривали семью, словно исследуя руины древнего полуразрушенного города, то копая глубже и глубже, погружаясь год за годом в историю, мы бы увидели, что первенец, возможно, вырос в более сложной финансовой обстановке, с еще неопытной молодой матерью, но у первенца было преимущество в еще теплых отношениях между самими родителями. Копаем еще глубже, примерно пять лет спустя. Родилась младшая сестра, которая выросла в теперь уже более экономически благополучной семье с матерью, более уверенной в своих родительских способностях, но в семье, в которой уже возникли шероховатости в браке ее родителей. Копаем еще глубже, последний раз. Рождение сына примерно через семь лет после первенца. Теперь семья живет в большом пригородном доме, но через год или два после рождения сына мать вернулась на работу после десятилетнего сидения дома, стала охладевать к мужу. Излишне говорить, что способы, которыми эти братья и сестры переживают то, что, по крайней мере внешне, является «все той же стабильной семьей», будут сильно отличаться друг от друга. Кроме того, на жизненный опыт любого человека также будут влиять большие различия в возрасте с братьями и сестрами и сопутствующие события, такие как болезнь, смерть или развод.

Лизе сейчас шестьдесят, она младшая из трех дочерей, ее сестры были на девять и одиннадцать лет старше ее. Ее матери было тридцать шесть, когда Лиза родилась, и она рассказывает: «К тому времени, когда я появилась на свет, моя мать перестала заниматься воспитанием детей. Она гораздо больше общалась с двумя моими старшими сестрами – руководила отрядом скаутов и тому подобное, – и хотя она, по сути, не проявляла любви ни к кому из нас, я не помню, чтобы она когда-нибудь по-настоящему заботилась обо мне. К тому времени, когда мне исполнилось четыре, я уже понимала, что моя мать была отстраненной. Я ходила в детский сад, где учительницей была моя тетя, которую я обожала. Она была на восемнадцать лет моложе моей матери, очаровательная и невероятно любящая. После дневного сна я притворялась спящей, чтобы пойти к ней, а не к себе домой».

«Даже в очень юном возрасте, – говорит Лиза, – я знала, что моя мать не хотела иметь со мной ничего общего. Она отправила меня в детский сад совсем маленькой, хотя в то время большинство детей оставались дома, – а в шесть или семь лет отправила в лагерь, где вместо обычных двух недель я провела все лето. Она хотела, чтобы я была подальше от нее, и я тоже пыталась быть настолько далеко, насколько могла». Старшая сестра Лизы стала своего рода матерью для нее, еще когда Лиза была совсем крохой. «Я знаю, что она чувствовала ответственность за то, чтобы оградить меня от нашей матери», – говорит она. Личные ссоры ее сестры с матерью сделали ее союзницей и защитницей младшей сестры, но ее присутствие не могло до конца заполнить пустоту, образовавшуюся из-за отсутствия чувств и внимания со стороны матери. Гнев и отчаяние Лизы только росли по мере приближения к подростковому возрасту: «Я действительно чувствовала себя одиноко в этом мире. Поскольку у матери был мой отец, а у сестер были их мужья, я чувствовала, что единственное, чего мне действительно хотелось, так это быть для кого-то важным человеком, самым важным в мире. Часть меня все еще хочет этого. Я была очень подавлена, но не хотела, да и не могла поговорить об этом со своей матерью. Она отрицала эмоции и темы чувств; ей самой никогда ничего не объясняли, и отмахивались от нее. Моя семья никогда не разговаривала, никогда не обсуждала это. Я жутко злилась на свою мать. И не скрывала этого».

В конце концов в десятом классе этот кризис завершился для Лизы нервным срывом. Это было событие, изменившее ее жизнь: «Тогда я покинула детство и, в буквальном смысле, семью. Реакция моей матери на то, что произошло, была абсолютно ожидаема: она продолжала трепетать: “Что я сделала не так? Чем я это заслужила?” Пока меня отправляли к психотерапевту, а мои родители посещали консультанта, на самом деле ничего не менялось, за исключением того, что, возможно, они стали переживать насчет того, как теперь со мной общаться. Моя мать никогда ни при каких обстоятельствах не говорила об этом с моей старшей сестрой, хотя она была глубоко потрясена. После того как я поступила в колледж, я была довольно далека эмоционально от своих родителей. Когда я приехала домой из колледжа на каникулы, то осталась у своей сестры, а не в доме родителей, и они даже никогда не спрашивали о моем выборе и не говорили об этом».

Окончив медицинскую школу, Лиза уехала из Калифорнии в Вермонт, где вышла замуж и родила двух дочерей. Она рассказала еще одну историю, которая вызвала у меня бурную реакцию: «Поскольку мои сестры были намного старше, то я предпочитаю говорить, что у них были другие родители, хотя, казалось бы, мы из одной семьи. На самом деле, это правда. Кто я в этой семье, раскрывает следующая история. После смерти моего отца я говорила по телефону со своей матерью, которая сказала мне, что, поскольку “девочки” – две мои сестры – вернулись в наш родной город, она организовала установку надгробия. Она, казалось, не замечала и не признавала, что во мне тоже течет кровь